Скрипка некроманта, стр. 57

Тут лишь Маликульмульк осознал, что пропустил обеденное время. И удивился — голода не было.

— Князь мне отвечал, чтобы я попусту не беспокоилась, а я вижу — что-то он крутит. А о том, что ты был зван в кабинет и выскочил оттуда как ошпаренный, мне тоже донесли, — продолжала княгиня. — И, поскольку вы все трое в том кабинете шумели и вопили, то я и знаю, что речь шла об украденной скрипке и что ты считаешь, будто полковник в этом деле замешан. Если бы Брискорн после твоего бегства с князем объяснился как полагается, то я бы по мужнину голосу поняла, по лицу. А так — понимаю, что разговор был нехороший, и князь, может статься, понял, что ему врут, да почему-то вынужден полковника покрывать.

— Ваше сиятельство, — сказал Маликульмульк. — Хорошо ли нам об этом говорить посреди аптеки? Придут обыватели за лекарствами, увидят вас, что-то услышат — к чему это? Тут есть задние комнаты, если угодно…

— Угодно, — ответила княгиня. — Проводи.

Маликульмульк по-немецки объяснил Гринделю, что требуется, тот предложил комнатку на втором этаже. Туда можно было попасть через лабораторию, и княгиня с любопытством оглядела все ступки, колбы, реторты, котлы и, на отдельном столе, устройства для изучения проникновения дистиллированной воды в очищенную морковь и картофель.

Тараторка тихонько шла следом. Она оказала своей покровительнице услугу и была уверена, что ей позволят присутствовать при разговоре. Когда вошли в комнату, Варвара Васильевна ее заметила, но выгонять не стала, а указала на табуретку. Тараторка молча пристроилась в уголке.

— Если из-за Брискорна князь окажется в неловком положении, я не поленюсь, в столицу поеду, найду, кого попросить! Из полковников в капралы разжалуют! — пригрозила она.

И Маликульмульк поверил — про крутой нрав Варвары Васильевны ходили всякие легенды. Оставив столицу и сделавшись сельской помещицей, она стала отменной хозяйкой и всякий непорядок жестоко карала. Беззащитных крепостных щадила, да и они старались ей угодить, но был случай — она выехала из Зубриловки в гости к кому-то из соседей. По какой-то причуде судьбы ее сопровождал некий тамошний губернский чиновник. Дорога оказалась прескверная, княгиня измучилась и стала пенять чиновнику, что губернские власти не смотрят за дорогами. Он как-то неловко ответил. Поняв, что виновник ям и колдобин — именно он, княгиня, не долго думая, велела остановить карету, прямо посреди поля разложить чиновника и высечь плетьми. Тогда еще был жив ее дядюшка, Светлейший князь Потемкин, оттого делу не дали хода.

— Ну, что Брискорн учудил? Рассказывай прямо!

— Марье Павловне такое слушать не след, — подумав, сказал Маликульмульк.

— Ничего! Девице шестнадцатый год. Ты только выражайся поделикатнее.

Сообразив, что Тараторка может подтвердить его слова как свидетельница проказ в башне, Маликульмульк решился — и все изложил. Особо упомянул, что старый Манчини, похоже, смирился со скорой смертью Никколо и лечит мальчика лишь потому, что Аннунциата Пинелли не дает ему покоя.

— Еще и это, — произнесла расстроенная княгиня. — Ну что же, пора мне вмешаться. Я сейчас еду в гостиницу и забираю оттуда мальчика. И пусть старый негодник попробует возразить! В замке для него найдется комната, а Христиан Антоныч… Да знаешь ли, какое сегодня было чудо? Его шубу и шапку привезли и бросили в снег у Северных ворот! Видать, вор прознал, на кого руку поднял, перепугался и решил вернуть добычу.

— Не столь перепугался, сколь остерегся ее продавать, — усмехнулся Маликульмульк. — Шуба приметная. Скупщики краденого, я чай, следят за товаром, который брать опасно, а что с домашнего доктора семейства Голицыных шубу сняли — вся Рига знала.

— Дай мне бумагу и перо, я князю записку напишу, пусть пришлет сюда хоть адъютантов и солдат, что с караула сменились. Коли дитя уж обезножело — так чтоб было кому на руках до экипажа донести. Итальянцы в «Лондоне», кажись, остановились?

— Именно так, ваше сиятельство.

Маликульмульк подошел к двери и крикнул, чтобы в лаборатории услышали и принесли письменные принадлежности.

— А коровищу эту прогоню прочь, — сказала княгиня. — Мало ли ей добра сделано? Вот говорят — пригреть змею на груди! А я, вишь, корову на груди пригрела!

И сама же расхохоталась.

— Брискорн умело вскружил ей голову. У него к этому делу талант, и не так уж бедная Екатерина Николаевна виновна, — объяснил Маликульмульк. — Ему бы не в инженерных частях служить, а на театре Корнелева «Сида» представлять — дамы в зале влюблялись бы все как одна. Театр много потерял оттого, что это дитя в Инженерный корпус отдали.

— Ты мне про театр молчи! Кто комедию «Пирог» обещал? Вон Маша чуть не плачет — ролю, говорит, Иван Андреич хотел для меня написать, да все не соберется! А она должна для правильного воспитания играть в домашних спектаклях.

— Варвара Васильевна! — Тараторка соскочила с табурета и опустилась на корточки у княгининых колен. — Да я его прошу, прошу!..

И они на два голоса устроили бедному драматургу основательную выволочку. Спас его Паррот, принеся бумагу и чернильницу с пером.

— Осмелюсь предложить вашему сиятельству кофей, печенье и конфекты, — сказал он по-французски. — Кофей у нас отменный, если вам угодно вспомнить. И как раз только что сварен.

— Мы сейчас спустимся, — обещала княгиня и принялась писать. А когда Паррот вышел, сказала Тараторке:

— Вот, Машутка, был бы тебе славный жених, кабы не немец. Брискорну цена невелика, а сей — хорош, и глаза славные такие, черные, ясные.

— Сей? — искренне удивилась Тараторка. — А я и не приметила…

— На, снеси записку, вели Степану бежать к замку.

И, когда Тараторка выскочила, княгиня сказала Маликульмульку:

— Неужто и я была такова? В пятнадцать девок уже замуж сговаривают, а с ней как быть? Дитя! Нет, я, пожалуй, еще простодушней была, пока дядюшка покойный меня в столицу с сестрами не вызвал да в Смольный не определил. Машу я хоть сразу взялась и языкам учить, и словесности, и рисованию…

Варвара Васильевна вздохнула — вспомнилось былое. И отвернулась к окошку, и долго глядела на белые папоротники, наведенные морозом. Маликульмульк не смел и слова молвить. Он смотрел на рыжий затылок с собранными в греческий низкий узел густыми волосами, чуть потускневшими, но все еще пышными, и думал о том, что любовь и философия все же, наверно, несовместимы.

Глава 7. Итальянцы и итальянки

Налет княгини на «Лондон» был стремителен и яростен. Старый Манчини, разумеется, не хотел отдавать Никколо, но с супругой генерал-губернатора Лифляндии спорить опасно — помня, что рассказал Маликульмульк о старом хитреце, она изругала его по-французски и даже замахнулась. Двое солдат вошли в спальню и стали заворачивать мальчика в одеяла. Он с перепугу закричал.

Положение спасла Аннунциата, которая несла из своей комнаты свежий травяной отвар. Она кинулась к Никколо и стала его успокаивать по-итальянски. Тем временем Маликульмульк тихонько посоветовал старому Манчини не валять дурака и смириться со своей участью.

— Дитя все равно обречено. Скрипка выпила его жизнь. И дитя умрет среди чужих, а я, родной отец, буду глядеть издали на окна, за которыми мой бедный сынок, — жалобно сказал итальянец по-немецки. Он был безмерно трогателен, но жесткие слова, которые сказал Паррот по поводу цензора Туманского, из головы Маликульмульковой еще не выветрились. Доверчивость тоже должна иметь пределы.

Когда Никколо, сопровождаемого громогласными причитаниями и благословениями старика, снесли вниз и стали устраивать в карете, к Маликульмульку подошла Аннунциата, взяла его под руку и увлекла вдаль по коридору. Сопротивляться было бы смешно, и он лишь испуганно обернулся — не видит ли их княгиня? Но княгиня уже спускалась по лестнице.

— Я готова целовать руки ее сиятельства] — пылко сказала певица. — Теперь я спокойна за мальчика и могу уезжать. Ее сиятельство — такая дама, что не даст Никколо в обиду. О, как бы я хотела остаться в Риге…