Мифы и легенды народов мира. Библейские сказания и легенды, стр. 75

В Песне песней отражена фольклорная традиция пастушеской поэзии, бытовавшая не только у евреев, но и у других народов в эпоху эллинизма, когда сицилийский поэт Феокрит, живший при дворе Птолемея III, создал свои идиллии о томимом любовью пастухе. Это параллель навела Генриха Гретца (1817— 1891) на мысль, что Песнь песней — еврейское сочинение времени перевода Библии на греческий язык (Септуагинты), испытавшее влияние Феокрита. Это гипотеза не встретила признания специалистов, указавших на преобладание в Песне песней национальных мотивов и на слабое знакомство еврейских теологов с греческой литературой. Впрочем, самые поздние из Песни песней на самом деле принадлежат к III веку до н. э., тогда же был составлен весь сборник.

В своем объяснении метода перевода «Песни песней» в начале XX в. А. Эфрос писал: «Задача переводчика — вызвать у читателя то же впечатление, что и подлинник. На наш взгляд, ближе всех к выполнению этой грандиозной задачи оказался не он сам, а поэт Лев Александрович Мей (1822–1862) в своих «Еврейских песнях», реконструировавший напевность и интонационную естественность оригинала» [441]. Л. Е. Коган, опиравшийся на научный перевод «Песни песней» выдающегося востоковеда И. М. Дьяконова, подобной задачи перед собою не ставил [442]. Что касается Л. Ярошевского, предложившего стихотворный рифмованный перевод библейского оригинала, то его труд не обладает какими‑либо художественными достоинствами, хотя он и вышел под редакцией и с предисловием известного поэта М. Кузмина [443].

И вот наш собственный опыт перевода пока еще отдельных стихотворений великой книги о чувственной любви мужчины и женщины, опирающийся на поэтику XX в. и на достигнутое в этом веке понимание текста. Недостатком всех научных переводов «Песни песней» является буквализм, стремление ничего не утратить в древнем тексте. В результате вместо поэзии появляется подстрочник, в котором нет поэзии и к тому же подчас отсутствует логика, ибо не только каждое слово «Песни песней» допускает несколько толкований, но и сама ее образная система является загадкой загадок. В поэтических переводах с новых языков, как показывает пример великих русских поэтов–переводчиков XX в., всегда от чего‑то приходилось отказываться и компенсировать утрату чем‑то своим. По этому пути пошли и мы, давая при этом в комментариях обоснование своей художественной гипотезе.

ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ

1 (I, 5—6)
Не смотри, что черна я малость.
Мною солнышко любовалось [444],
Одаряя меня загаром.
Чуть светлей я шатров Кедара [445].
С той поры, как по воле братьев
Я поставлена при винограде,
Виноградные гроздья целы,
А себя я сберечь не сумела.
2 (I, 7—8)
Расскажи мне, души отрада,
Где теперь ты пасешь свое стадо,
Чтобы мне, как бывало когда-то,
Не попасть к пастухам бородатым.
Я б твоим насладился взглядом,
Находясь с козлятами рядом.
3 (I, 9—11)
Ты прекрасна, как кобылица
Фараоновой колесницы [446],
А из дев сравнить тебя не с кем.
Библейские сказания и легенды
На щеках у тебя подвески.
Мы скуем для тебя другие,
Не железные, а золотые.
4 (1,12—14)
Пока царь пировал до заката,
Опьянял меня запах нарда [447],
А когда он вернулся с пира,
Соблазнила его я миррой [448].
И сошлись кипрея [449] соцветья
С ароматом лозы Эн Геди [450].
5 (I, 15—17)
Дай красой мне твоей насладиться,
Ты прекрасна, как голубица.
И любовь нам открыла недра.
Наша кровля —ливанские кедры.
Кипарисы стали стеною,
Чтоб была ты только со мною.
6 (II, 1—7)
Стал нарцисс из горной долины
Вместе с лилией телом единым.
И, когда они слились ртами,
Переполнились медом гортани.
Стало знаменем всех твоих пиршеств,
Меня ветер любви колышет.
Я от ласок твоих ослабла,
Дайте ягод мне, дайте яблок.
От любви я изнемогаю.
Ему стала я дорогою.
Рука левая под головою.
Обнимает меня десница.
Иерусалима девицы,
Ради ланей степных и оленей
Своего вы дождитесь мгновенья.
Не гонитесь за близостью ранней.
Не будите, пока не нагрянет.
7 (II, 8—10)
Голос милого. Словно газелью
Он проносится по ущелью,
И с лучом восходящего солнца
По долам и горам он несется.
И прекрасной порою весенней
Он в окно мое смотрит оленем.
С каждым мигом звучит все призывней:
«Прекратились зимние ливни,
Птицы певчие возвратились,
И смоковницы соком налились.
Поднимается небо все выше,
Голос горлицы стал мне слышен.
Еще в дальнем ущелье горном
Выходи, чтоб насытить взор мой.
Ведь при свете весеннем ясном
Никого нет тебя прекрасней.
Невозможно земли ликованье
Без твоего воркованья».
8 (III, 1—5)
Я искала любимого сердцем.
От него мне некуда деться.
В темноте городских переулков
Шум шагов разлеется гулкий.
Ведь любовь моя не игрушка.
Вдруг послышалась колотушка.
Сторож ею воров пугает,
О моем любимом не знает.
Но едва я с ним разминулась:
На любимого сердцем наткнулась.
Повела его в дом материнский,
Ведь любовь не ведает риска.
Ради ланей степных и оленей
Своего дождитесь мгновенья.
Не гонитесь за близостью ранней,
Не будите, пока не нагрянет.
9 (III, 6) 12
Кто это движется к нам,
Ветром пустыни гонимый? —
Мирра и фимиам,
Земли не касаясь, дымом [451].
10 (III, 7—8)
Дивно ложе царя Соломона,
И держат при нем оборону
Шестьдесят надежных мужей,
Храбрых воинов и сторожей.
Все у царя готово
К отражению страха ночного [452].
Паланкин [453] царя Соломона.
Из серебра колонны.
Захочешь облокотиться —
Спинка есть золотая.
Иерусалима девицы,
Соломон в своей багрянице
Зовет вас, к себе приглашая.
Для радости вашей сердечной
Наденьте убор подвенечный.
11 (IV, 1—7)
Под белою этой фатою
Ты стала самой красотою.
Библейские сказания и легенды
Волос кудрявое стадо
Спустилось с высот Гилеада.
Твои зубы снега белее,
Твои губы заката алее,
А шея как башня Давида,
Та, что щитами обвита
В память о славе громкой.
Сосцы же как два олененка,
Спящие среди лилий,
Ждут, чтобы их разбудили
Руки вставшего рано,
Те, что изведать успели,
Что нет в твоем, милая, теле
Ни одного изъяна.
12 (IV, 8, 12—16)
Из кедровых высей Ливана
К нам в степи направь свой взор.
Невестой спустись с Амана[454]
И леопардовых гор.
Сад, доступный..для меня,
Сестра — невеста.
Для других в саду
Твоем нет места.
Потаенный ключ
Среди гранатов,
Напоенный ароматом.
Утоляю жажду я водою
И вдыхаю запахи алоэ,
Мирры, и корицы, и шафрана,
Благовоньями дышу Ливана.
Ветры, зря по свету не гуляйте,
Сад благоуханный овевайте.
Пусть все разольются ароматы,
И жених найдет дорогу к саду [455].
13 (VI, 1—3)
Скажи мне: «Где твой любимый?
Давно его что-то не видно.
Никто тебя не обнимет.
И мне за тебя обидно».
Не беспокойся, подруга,
В саду своем бродит милый.
Его я чувствую руку,
Блуждает она меж лилий.
Всегда со мною любимый,
И мы с ним неразделимы.
14 (VI, 3—7)
Пленительна ты, как Тирца [456].
Прекрасна, как Иерусалим.
И страшно вдруг очутиться
Рядом с сердцем твоим.
Волос твоих козье стадо
Сошло с высот Гилеада.
Как овцы после купанья,
Ты блещешь от чистоты.
Дай прикоснуться губами
К щеке, что видна из фаты.
15 (VI, 8)
Шестьдесят у меня цариц
И восемьдесят наложниц,
А прочих случайных девиц
И сосчитать невозможно.
Но ты сама чистота,
Нетронутая голубица.
Могла б ты в иные года
Дочкой моей родиться.
И восхваляют тебя
Наложницы и царицы.
16 (VI, 11 — 12)
Я спустился в ореховый сад
Посмотреть, чем растенья богаты,
Распустился ли виноград,
И как дозревают гранаты.
Но ушла ты, мне душу сломив,
Как победная колесница.
Возвратись же ко мне, Суламифь [457],
Чтобы мог я тобой насладиться.
17 (VII, 2—6)
Ничто не может сравниться
С прелестью ножек.
Дивный изгиб твоих бедер
Создал художник.
Пупок твой — изящная чаша,
Полон шербетом.
Живот как сноп пшеничный
В лилиях — лентах [458].
Груди —детеныши серны,
Как двойня газели.
Шея — дозорная башня
В горном ущелье,
Та, что пред Дамаском
Воюет с Арамом.
Голова — вершина Кармела
Над всеми горами.
Очи — озера в Хеброне
У врат Бат — Раббима [459].
Приди же, сидящий на троне,
К своей любимой.
18 (VII, 7—10)
А у моей сестрицы
Еще не выросли груди.
Может жених появиться,
Что делать будем?
Была бы стеной городскою,
В камни бы гвозди вложили.
Дверью была бы — доскою
Снаружи б ее забили.
А я как оплот.
Мои груди — башни.
Пускай придет.
Ведь мне не страшно.
19 (VIII, 11 — 12)
Без серебра не войти
В сад у Ваал Хамона.
Нищему нет пути
К яблоням Соломона.
Гнать за ворота бродяг
Царские стражи привыкли.
Сад мой не в дальних краях.
Где же, о царь, твои сикли?
20 (VIII, 13—14)
Был голос призывный
Услышан из сада:
— Сокройся, мой милый,
От чуждого взгляда.
Никто из друзей
Тебя не догонит.
Беги, как газель,
На Холмы благовоний.