Золотая лихорадка (др. изд.), стр. 48
Васька задержал взгляд на лицах женщин. Анюта – белобрысая, с опухшими глазами и с синяком под скулой. Заметив, что гость смотрит на синяк, она живо закрылась краешком платка. Анфиса – черная, рябая. Обе с плоскими широкими лицами. Еще недавно явились они на прииск бледные, истасканные. Теперь загорели, поздоровели. Говорили про них бабы, что не столько эти гребут из речки, сколько из карманов… Отец не велел Ваське прежде времени осуждать людей. «Худо ли, бедно ли, а руки у них в мозолях, инструмент без работы не стоит!»
Васька от спирта отказался, попил чаю и поднялся.
– Ты, поди, знаешь только свою Катьку да одну постель? – сказала Анфиска.
Она махнула рукой с презрением, когда Васька взглянул на Андрюшкино развешенное барахло.
– Мужика настоящего нет. Какая-то все немощь, старичье… Бороды поганые, а каждый заглядывает… Дохлятина! А мы ведь трудимся.
Бабы стали собираться на работу.
– Ну, приходи к нам.
Анфиска зажмурилась на солнце и потянулась, как кот, толстым, сильным телом. Анютка обулась.
– Кому же ты моешь?
– Как – кому? Себе… – ответила она. Видно было, что ей сейчас не хочется подымать лопату. – Так приходи… Просто посидеть… У нас наливка есть. С тобой хорошо поговорить. Ты нам расскажешь, Василек… как людям.
– Днем…
– Пойдем с тобой по ягоду скоро, а? – шепнула Анфиска, наклоняясь к его плечу, и переглянулась с подругой.
Анюта посмотрела на нее ревниво и с обидой.
«Поди ты к черту! – подумал Василий. – Больно ты мне нужна!»
У отцовского стана собрались лесорубы. Черный Полоз стоял тут же.
– Другого леса тут нет. Высохнет! – сказал ему Егор.
– А где же Федор Барабанов? – спрашивали старатели.
– Послан! – кратко отвечал Егор.
Все поднялись и пошли в тайгу. Егор выбрал такую же лиственницу, какую рубил когда-то впервые на релке на берегу Амура. Раздался первый глухой удар топора по живому, рослому дереву. И сразу же в ответ ударил Ломов по своему, за ним начал рубить Ильюшка, задубасили староверы. Легкими, частыми ударами, по двое на каждом дереве, заработали китайцы.
Черная дорога залегла по спине на рубахе Егора! Вспотели привычные ко всякой работе староверы и китайцы. Стоит и переводит дух чернобровый. Как его зовут?.. Как-то… Генрих! Егор снова бьет, и красные щепки вылетают из-под лезвия.
– Сейчас пойдет! – крикнул он, и все лесорубы потекли прочь. – Сюда, на эту сторону пойдет! – поднял Егор левую руку. «Разве можно с этой работой сравнить старательство! Но там сидишь, как за карточным столом, и дуща замирает…»
– Пошло!
Егор уж думал, что стар стал, не осилит.
«Эй, Егор, не прыгнешь выше головы. Забьют тебя, как молодые олени старика. Нет, не забили молодые олени! Надо было… Надо было работу им свою показать!»
Лопнули, как перетянутые, красные гужи, недорубленные лиственничные волокна, и пошла такая лесина, каких еще не валили. Стройная, крепкая… Должна быть со здоровой сердцевиной. Она ложилась вдоль ключа в тайгу раннего лета и вдруг, словно хлыстом, оттянула мокрую землю.
Подбежали пильщики. Откаченное бревно оглядели. «Это дерево пойдет на амбар, даже на лучший дом годно… На резиденцию, на пекарню!» – думал Егор.
Из чащи выбежал Никита, похожий на дракона, и кинулся с топором подсоблять.
Вот уж постромки к веревкам, крючья, петли пошли в ход, и на паре лошадей первое бревно поехало на возвышенность. Сашка ведет коней, Илья и четверо китайцев бегут и помогают, тянут и рубят на ходу вприпрыжку чащу, само бревно выкатывает первый желоб лесовозной колеи, а люди рубят просеку.
– Но зачем вам амбар? – спрашивал Полоз, возвращаясь в сумерках. – Что мы, сто лет будем мыть? Навеки здесь собираешься основывать республику? Зачем такая работа?
– Хлеб сырой, силы не дает! – отвечал Егор.
– Зачем же ты работаешь, если не хочется? – спросили Полоза.
– А что я могу? Тут же у вас полное насилье, каждый обязан отработать дни.
– Надо бы хлеб хороший! – говорили Полозу, как маленькому.
– Чем лепешки-то печь! И бабы мыли бы, – слышался женский голос, – для женского.
– Ох, и крепок этот Егор! Зажмет он вас всех когда-нибудь! – сказал Очкастый.
Сильный всплеск раздался на реке. Васька разделся и бултыхнулся в реку.
– Грех! Еще Купалы не было! – сказал старовер. – Кругом грех! Ох-хо-хо!
Катерина с тазом белья белым пятном проплыла в темноте. Таня в отблесках костра ломала гулкие сучья сушняка.
ГЛАВА 8
Утром Илья сидел с Улугушкой под берегом.
– Она когда собиралась?
– Да хотела сразу…
– Че же нет ее?
– Не знаю, че такое… Может, ребятишки болеют? – ответил Улугу.
– Кто знает! Все может быть!
– Может, бабка не пускает…
Наверху послышались глухие удары и звон пилы. Илья вынул топор из-за пояса. На постройку тянулась целая вереница рабочих, Он разглядел черную гриву Никиты Жеребцова.
… По очереди все, кто мог и умел пилить и рубить и работать топором, явились на «резиденцию». Когда работает много сильных людей и никто их не погоняет и не принуждает, и видят они пример от равного себе, то нет недовольства и перебранок, хотя каждый насторожен. Нет погонялки, а есть желание успеть все сделать, чтобы утром заняться промывкой. Без карт, без риска здесь шло в карман богатство.
Камбала разметил бревна. Прикинули, что будет и где. Место выбрано высокое, чтобы не топила вода. Ходили в тайгу, смотрели отметки за прошлые годы, сделанные водой на деревьях и на скалах. Вода не должна сюда подойти.
– Плант Егор произвел, как инженер, – говорил старовер Никишка.
Работали люди отборные, сильные, молодые, мужики в лучшие годы жизни. Многие поколебались сначала, нужен ли амбар на прииске, зачем лишняя ответственная обязанность там, где каждый моет для себя и так богат. Здесь нужен порядок и чтобы не было преступлений и надо поменьше касаться друг друга. Но каждый, кто приходил работать, видел: Егор старается и Камбала тоже. Работают и православные, и китайцы, и староверы. Все трудились. Все так стараются, значит, что-то знают, значит, надо.
– Надо бы бойницы прорубить сразу на бревнах, – посоветовал Егору старовер Никишка.
– Зачем бы? – спросил морщинистый воронежец Сапогов.
– Мало ли… Мы у себя в деревне так строим. Бойницы в каждой стене, где нет окон.
– Крысы залезут! – сказал Сапогов.
– Зачем же! На свайках сделаем бересту, ни одна крыса не пролезет.
– Откуда же ты? – спросил Егор старовера.
– С Зеи. Из деревни Заган.
– Эка тебя принесло! – удивился Сапогов.
– Да все слух, слух идет… Он так и пойдет все дальше, покуда не дойдет обратно и нас не разгонят.
– Вот, может, тогда и бойницы пригодятся, – сказал Сапогов.
– Постройка идет хорошо, – рассказывал воронежец, возвратившись вечером в свою артель на Силинскую сторону. Он безропотно отработал два дня.
– И я работал, – расчесывая бороду после мытья, толковал Никита Жеребцов, сидя на коряжине. – Только сдается мне, что строится тут не наша резиденция, а принскательское управление. Все это не для нас. Помяни, товарищ, погонят нас отсюда прочь. Помяни! Я тебе говорю, не себе строим… Не зря Силин нас предал.
Сапогов так и замер, и деревянная ложка заплясала у него перед усами, словно мужик был грамотен и быстро, как писарь, строчил рукой по бумаге.
– Что там строить, – с насмешкой молвил Никита Жеребцов.
В душе он был сильно смущен тем, что увидел на Кузнецовской стороне. Сам Никита до этого не додумался и все общественное понимал куда проще.
Быть главой, по его мнению, это означало – принимать почет, десятину пользовать, как захочется, отводить участки не сразу, с протяжкой, уверяя, что уже нет ничего, принимать благодарность при всяком удобном случае, и с отведенного участка – особо.
– Что у нас, гарнизон? Солдаты мы? Он пекарни строит. Зачем нам пекарня? Нам известно, что нужно! – глуша свое собственное беспокойство, говорил Никита. – Егор и китайцы заняли лучшие участки, выграбят самое цепное и уйдут. Вон уж говорят, нынче из Иркутска приодет артель. Надо попридержать участки, ходу чужим не давать, на караулах поворачивать обратно.