Золотая лихорадка (др. изд.), стр. 47
– Хоть отдохнуть от тебя, – проговорила она.
Федор взял револьвер, подвязал рубаху сыромятным ремнем, простился, взял шест.
Он ступил через борт в лодку, навалился всем ростом на шест, и лодка помчалась, как напуганная.
Федор взмахнет шестом, глянет туда, где стоит жена, где вкопан в землю стол и печь-самоделка, и наляжет на шест, отвернется и снова взмахнет и взглянет. А уж там, на берегу, все станет меньше, и Танюша маленькая, словно тает на глазах.
Егор и Василий, как бы нехотя, поплелись с кайлами и лопатами к забою. Васька вдруг положил инструмент. Он вскарабкался на обрыв и вломился в сирень. Катерина полезла сорвать хорошую ветку, подышать запахом.
Егор увидел из забоя, что сын тащит с обрыва Катю, посадив ее себе на плечи и держа ее под колени в красных шерстяных чулках.
– Как кореянка свое дите ташшит! – молвила проходящая за мужем староверка в кичке и с лопатой на плече.
– Скинь ее в реку сейчас же! – крикнула Татьяна. – Президентовы щенки, скинь… Мне вас степенности обучать!
Опять Катерина бросала песок и гальку в тачку. Татьяна принатужилась, подняла ручки и как бы невзначай обмолвилась:
– Дуняша скоро приедет!
И, покатив тачку, услыхала за спиной, как спросила Катя у мужа:
– Ну, кто?
Васька молчал.
К обеду смолкал стук лопат. У ручья трещали костры и дымились печки по всем побережьям. За кустами мылись женщины.
У бутарки мужики выбирали с настила последние мельчайшие значки. Подошел Ломов и Родион Шишкин.
– Ну, как у вас съем?
Ломов принес показать добычу. Он мыл рядом с Кузнецовыми, часто приходит проведать соседей, глянуть на съем и свой показать.
Егор заглянул в его чугунную чашу.
– А у вас? Ладно сегодня намыли!
– Когда Васька в забое, то и платки в карманах тяжелей, – сказал Шишкин.
– Васька – это молодой Егор, – сказал Ломов.
Васькина кайла еще за бугром гальки; она то появлялась, то исчезала.
– Теперь бы еду покрепче, – сказал Егор. – Хлеб в такой печке печется, не дает силы… Плохо пропечен, уж Татьяна ли не мастерица!
Ксеня поджала губы. Бабы-староверки, проходя обратно, кланялись Егору в пояс. Мужики снимали шляпы.
– Как хлеб? – спрашивал их Егор.
– Сырой.
– Силы скоро не будет.
– Печем! – улыбалась Ксеня. – Малина уж скоро поспеет, пироги будут.
– Что мы, медведи! – ответила чернявая кержачка.
Мимо шли с лопатами Очкастый и с ним молодой новичок, с черной как смоль бородой и с красными губами.
– Вон Полоз с дяденькой идет, – сказала Катька.
Полозом прозвал Федосеич человека с яркими глазами на разъехавшихся скулах.
– А достаток? Достаток? – восклицал Очкастый.
– Зачем? Достаток только замедлит этот процесс! – отвечал бородач. – Не достаток нужен для прогресса, а обеднение масс и эксплуатация их.
Он увидел Егора, быстро и косо поглядел. Оба поклонились. Бородатый через некоторое время саркастически улыбнулся вслед президенту. Наслушавшись о взглядах Егора, он однажды уговаривал его обложить население прииска налогом в пользу справедливой организации борцов за уничтожение несправедливости и всякой власти.
– Ты пока ступай отсюда, – сказал тогда ему Егор, – не мешай мне работать.
Егор обернулся. Перед ним на корточках сидел Улугу.
– Ты как? Приехал?
– Сейчас пришел… Че, тебя выбрали? Ты теперь тут джангин! – Улугу радостно обнял Егора.
– Я старший, теперь, по вашему обычаю, буду первый тебя целовать, – сказал Егор и сам обнял его.
– У-у! Теперь ты старший! Я сам не могу первый целовать? Да? А где наши?
– Пахом на другой стороне. И Силин там.
– А че здесь?
– И здесь есть содержание. Это редко бывает, чтобы на обоих берегах одинаковое содержание было. Только тут место у?же, там долина пошире, и все кинулись сперва туда. Кажется сперва, что тут места меньше, но тут кривун, самый поворот. Ты походи, попробуй взять пробы и, где понравится, выберешь участок.
– Писотька хочет сюда приехать, – сказал Улугу.
– Пусть! Как здоровье?
– Ничего… Сердце маленько больно и рука плохо…
Улугу все еще тяжело дышал после подъема вверх по реке. Он набил трубку и стал курить с жадностью, надеясь табачным дымом облегчить сердце.
За марью высоко в небе движением воздуха выгибало дуги из перистых облаков. В долине было тихо, ни один лист не шевелился.
Плечистая, молодая женщина подводила лодку, неумело плюхая веслами вразнобой. Щеки ее подрумянены, видимо, какой-то травой, глаза подведены.
– Здравствуйте, Егор Кондратьевич! – выйдя на берег, почтительно поздоровалась она и поклонилась. – Дозвольте, пожалуйста, нам к Василь Егорычу обратиться с просьбой.
Из забоя вылез Василий. Румяный, русый, весь в желтой грязи, он загрохотал болотными сапогами по гулкой гальке.
Анютка заулыбалась, скособочилась и закрылась краешком платочка, показывая, как ей стыдно с порядочными людьми.
– Василечек! Не обессудьте, поправьте нам бутарку, как будет время. У нас вода не идет.
– А что же кавалеры-то ваши? – по выдержала Татьяна.
– Ах, куда уж… Да мы теперь и близко никого не подпускаем… Знаете, народ нехороший есть. А мы беззащитные…
– Садитесь с нами, после обеда я съезжу на тот берег по делу, мне как раз надо на ту сторону, и погляжу, что там у вас.
– Спасибо, Василий Егорович, весь струмент у нас развалился! Да я пока пойду к Мишке-китайцу, долг ему за ситец отдать…
– Струмент у них развалился! – сказала ей вслед Ксеня.
«Ну и уши у нее!» – подумал Егор.
– Тятепька ваш, если не будем мыть, сказывал, погонит… – призналась Анютка.
Она сидела на корме, но не правила, весло лежало рядом. Васька сам управлялся.
– А ты Катьку любишь? Обвила тебя… Акула морская!
Пристали у Тимохиного балагана.
– Я скоро приду! – сказал Василий женщине.
– Ну как дела, дядя Тимоха? – спросил Василий, залезая на груду мокрого песка и гальки. – Улугушка приехал. Тебе от Макаровны поклон. Гостинцев привезли. Наказывала приглядывать за тобой…
– Работа замучила! – пожаловался Силин. – Охота побольше добыть, покоя нет… А кто приехал?
– Улугушка.
Силин прояснел. Он в лаптях, работал в мокром колодце, сам отчерпывал воду.
– Переходи к нам! У нас по всей стороне колодцы сухие… А у Родиона в штольне золото глазами видно прямо в забое.
– У меня сплошь золото, засветишь фонарь, а оно как звезды в ночи, – не оставался в долгу Тимоха.
Тимохе не хотелось оставить свою сторону по многим причинам.
– Ноги болят… У меня вон сколько! – приоткрыл он кожаный мешочек. – С тачки будет два золотника… А то бы я и мыть не стал… А ваш прииск уж не узнать, – грустно улыбаясь, молвил Тимоха.
– Заметно?
– Да, уж все не так…
На Кузнецовской стороне по релочке длинной вереницей тянулись шалаши, балаганы и палатки. Сушились детские пеленки на веревках и тряпье, дымились костры, строились избы.
Сплин махнул рукой:
– Ладно уж, пусть! Только как бы нам самим потом отсюда убраться.
Василий заметил, что Силин переменился, говорит ясней и проще и не старается казаться чудаком.
– Жена сюда к Илье собирается.
– У нас Никита Жеребцов сегодня рыбьей костью подавился. Все говорит и говорит, не может стихнуть, а сам жрет. Любит рыбу!
Василий исправил бутарку.
У кайлы рукоятка сломана, лопаты погнуты, тупые, с зазубрившимися краями.
– Все надо бы поправить, наточить.
Анфиска и Анютка повели парня к своему балагану. Кто-то спал, высунув из-под полога раскинутые ноги. На кусте висела кожаная рубаха Андрюшки Городилова и зеленые клетчатые штаны.
Анфиска подбежала, грубо согнула ноги, перевалила пьяного мужика на бок, поддала ему под рыхлый зад босой красной ногой. Андрюшка не проснулся, затянул ноги под полог, как черепаха.
– Еще остался спирт? – устало спросила Анфиска, усаживаясь и распуская волосы.