Марка страны Гонделупы, стр. 40
Даже Опанас, который не питал особой нежности к мылу и воде, беспрекословно
повиновался и, сняв курточку и засучив рукава, принялся так натираться, что кусок
мыла положительно растаял у всех на глазах.
Затем мама сказала, что она пришила всем троим белые воротнички. Это было
принято без особого восторга, но вполне терпимо.
— И ещё вот эти галстучки, — сказала мама, с некоторой робостью показывая
шелковые пестрые банты, — нужно надеть...
Против этого было поднято настоящее восстание.
— Нет, — возмущенно воскликнул Петрик, — ни за что! Что мы, девчонки?!
Кирилка и Опанас вежливо молчали, но по лицам их было заметно, что они
молчаливо протестуют.
— Как ты не понимаешь? — немного мягче продолжал Петрик. — Когда люди почти
во втором классе, им нельзя в бантиках...
А маме так хотелось! Она уже распределила, какой ному: красный в белую полоску
Опанасу, Петрику голубой клетчатый, а Кирилке нежно-зеленый с чуть заметными
синими квадратиками.
— Правда, — сказала она немного разочарованно, — я забыла, вы уже большие... Ну, ладно, пусть не нужно галстуков...
И она бросила на свой столик эти пестрые шелковые лоскуты. При этом у нее стали
такие огорченные глаза!
— Нехай будут банты! — вдруг проговорил Опанас и решительно подошел к маме, сгибая шею, благоухающую туалетным мылом. — Нехай, Петрик, а?
— Ты думаешь? — проговорил Петрик, мечтательно перебирая ^пальцами галстук.
— Разве это ничего, когда во втором — ещё в бантиках?
— Так мы ж в первом, — тихонько пискнул Кирилка, — только в первом...
Затем им всем троим было разрешено смочить волосы одеколоном и причесаться
папиной головной щеткой.
— Можете взять тот одеколон, где осталась половинка,— сказала мама, выходя из
комнаты, — там «Крымская фиалка», очень нежный запах.
— Якая такая фиалка? — воскликнул Опанас, хватая рукой флакон. — Тот чи тот?
— Тот,— сказал Петрик и тут же закричал: — другой, другой...
Но было уже поздно. Половина содержимого флакона оказалась на Опанасовых
волосах.
— Что ж теперь будет? — изумленно прошептал Петрик. —Э то же глицерин
«Велюр» для смягчения рук.
— А нехай «Велюр»! — беззаботно воскликнул Опанас и, схватив головную щетку, провел по волосам. И неожиданно его жесткий торчащий ежик улёгся в сверкающий
парикмахерский пробор.
— Якой гарненький хлопчик! — прошептал он, любуясь собой в зеркало.
Немедленно вторая половина глицерина была опрокинута на макушки Петрика и
Кирилки. И когда мама вернулась обратно в спальню, дело было сделано. Все трое
предстали перед ней, сверкая глицериновыми волосами.
— Мальчики, — оторопев, закричала она, — что с вашими волосами? Вы с ума
сошли?!
Они хотели ей объяснить все по порядку, но не успели. В передней раздался звонок, и вся тройка, толкаясь, бросилась открывать.
Наконец-то он вернулся с машиной, Кирилкин папа!
После ожесточенной схватки Петрику все же первому удалось отомкнуть замок.
— Ну что, достали? — крикнул он, распахивая дверь. — «Эмма» или «ЗЙС»?
В дверях стоял мрачный и хмурый Лёва Михайлов, ученик третьего класса «Б».
Все четверо застыли, безмолвно разглядывая друг друга, а Лёва топтался в дверях, не решаясь войти в дом.
Это было очень неприятное и долгое молчание.
Наконец Петрик вежливо сказал:
— Заходи.
Но тут же поспешно прибавил:
— Только мы прямо сейчас уезжаем в театр.
Лева сделал два шага вперед и холодно сказал, обращаясь к одному Петрику:
— Мне нужно с тобой переговорить.
— Тебе со мной? — удивленно переспросил Петрик, при этом он бросил быстрый и
немного смущенный взгляд на мальчиков.
Но Кирилка и Опанас стояли с видом полнейшего безразличия, будто они видели
Лёву впервые.
— Да, с тобой, — повторил Лёва, — только без них... Он небрежно, по своей
всегдашней привычке, кивнул
на мальчиков.
— Мы все товарищи, — заливаясь румянцем, тихо сказал Петрик, — можно при
них...
— Тогда как хочешь, — сказал Лёва и, протягивая прозрачный пакетик с марками, прибавил: — Возьми обратно...
Петрик широко открыл глаза.
— Зачем? — прошептал он. — Разве ты...
— Бери, бери, — ехидно сказал Опанас, — раз дают — бери. А то обидится.
— А то обидится, — тихонько поддакнул Кирилка и насмешливо хихикнул.
Лёва с ненавистью посмотрел на обоих. Ух, с каким удовольствием он бы их отдул!
Но пока он сделал вид, будто и не замечает их, и, снова обращаясь к Петрику, сказал:
— Если ты не хочешь...
Но Петрик не дал ему окончить фразу.
— Ну что, достали? — закричал он, с сияющим лицом бросаясь куда-то мимо Лёвы к
двери.—«Эмма» или «ЗИС»?
— Грузовик! — весело ответил Кирилкин отец, входя в переднюю. — Пятитонный
грузовик! Ох, какие вы шикарные! Чем это вы напомадились?
— «Велюром» для смягчения рук... «Эмма» или «ЗИС»? — скороговоркой выпалил
Петрик.
— Грузовик!
— Я говорил, что будет грузовик! — заорал Опанас.— Я говорил...
И они все бросились к вешалке за своими шубами, шапками и калошами.
О Лёве все забыли. Он стоял одиноко, далекий всей этой веселой хлопотливой
суетне, протягивая прозрачный пакетик с марками.
И почему-то он не уходил. Что его держало в этом доме?
И когда мальчики один за другим высыпали на улицу и, толкаясь, побежали к
нежно-фисташковому «ЗИСу», Лёва все стоял и не уходил...
— Я говорил, что будет «ЗИС»! — кричал Опанас. — Я говорил...
— Ты говорил, что будет... — начал было Петрик, но в такую минуту ему ни
капельки не хотелось спорить.
Ну не все ли равно — «ЗИС», «Эмма» или простой грузовик? Ведь не это главное.
Главное, что они снова все втроем и теперь едут в театр смотреть «Снежную Королеву».
И это так чудесно! Чудеснее бывает ли на свете?
— Мальчики, — воскликнул Петрик, заглядывая им в глаза, — мальчики, давайте...
Они его поняли. Впервые после долгого перерыва все трое, взявшись за руки, загалдели во всю силу легких:
Жили три друга-товарища.
Пой песню, пой! Один был храбр и смел душой, Другой умен собой, А третий был их лучший друг.
Пой песню, пой! И трое ходили всегда втроем.
Пой песню, пой!
Так с этой песней и увез их нежно-фисташковый «ЗИС».
А Лёва все стоял и не уходил. Он смотрел им вслед, пока мама не прикрыла входную
дверь, поеживаясь от холода.
— Смешные, правда? — сказала мама, внимательно разглядывая Лёву.
Но Лёва ничего не ответил.
— Может, ты посидишь, посмотришь книжки, раз они уехали? — предложила она.
Лева отрицательно мотнул головой.
— Вот, возьмите, — сказал он, протягивая прозрачный пакетик, — я не успел отдать
Петрику. — И неловко, бочком он вышел на улицу.
— Шведская серия, — проговорила мама, разглядывая марки сквозь прозрачную
бумагу. — Нужно их положить к Петрику в ящик.
И, быстро постукивая каблучками, она подошла к столу Петрика, выдвинула ящик, положила марки и с силой снова задвинула его. И вдруг пестрый квадратик с голубым, желтым, зеленым и розовым вылетел из ящика и, закружившись,