Джевдет-бей и сыновья, стр. 107

Добравшись до отеля и зайдя в холл, в котором в последнее время часто выпивал, Омер уселся на свое обычное место и попытался окончательно успокоить совесть: «Вот я вышел, прогулялся, ничего интересного не нашел. Моей вины в этом нет», — и сам себе удивился. Семья с чемоданами уже куда-то ушла, но старик по-прежнему был здесь, читал все ту же газету. В углу рядом с большим цветочным горшком сидел в кресле иностранец. Официант, заметив, что Омер расположился на своем обычном месте, направился к нему с видом, говорящим: «Я знаю, что ты будешь пить, но без нелепой этой церемонии обойтись никак нельзя!»

— Что прикажете?

Омер заказал коньяк и подумал: «Ну теперь начнется!» Он понял, что алкоголь только подстегнет его скверные мысли — слишком уж тоскливо и скучно ему сегодня было, во всем виделось лишь дурное и пошлое.

Увидев перед собой такую знакомую, милую рюмку с толстой ножкой, Омер приободрился. «Да, хорошо, что я не пошел к Самиму, — подумал он и сделал первый глоток. — Если бы я к нему пошел, то увяз бы в пустой болтовне, пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, и в результате только обманул бы самого себя. А сейчас я хочу все обдумать и понять». Он снова отпил из рюмки. «Да. Из-за чего же мы с Назлы поругались? Почему я поссорился с Назлы? Точнее, почему мы с ней все время ссоримся?» Почувствовав, что боится об этом думать, Омер решил, что выпил еще недостаточно, и одним глотком осушил рюмку. «Чего ждет от меня Назлы? Что я буду хорошим мужем, успешным предпринимателем, буду ее любить и оберегать. Хочет, чтобы у нас был свой дом… Все? Нет, все в расчет принять невозможно, однако для простоты будем считать, что это все, чего она от меня хочет. А чего хочу я?» Омер поглядел на пустую рюмку, подозвал официанта и попросил принести еще коньяку. «Чего же я от нее хочу?» На этот вопрос он никогда не мог дать определенного ответа. «Хорошо, а что может быть нужно от нее такому человеку, как я? Ничего! Ровным счетом ничего! Мне нужна только она сама». Почувствовав, как от алкоголя начинает распространяться по телу тепло, повторил про себя еще раз: «Мне нужна только она!» Пытаясь не дать разгореться гневу, пошутил: «Мне нужна она, а ей нужно, чтобы я покупал мебель и прочие вещи для нашего будущего дома!» В этом-то и была причина и вчерашней размолвки, и вообще всех последних ссор с Назлы: она говорила, что им надо поехать в Стамбул, чтобы подготовиться к свадьбе, купить дом и обставить его; Омер же утверждал, что у него есть дела в Анкаре. Между тем оба прекрасно знали, что никаких дел у него здесь нет. «Но мне необходимо съездить в Кемах, чтобы сбыть с рук оставшийся там инвентарь!» Этот аргумент, однако, не годился. «Не хочу я ехать в Стамбул! Не хочу, потому что… — он вдруг встал на ноги, — потому что я…» Направившись с пустой рюмкой к дверям, заметил официанта, вручил ему рюмку и велел принести новую. Возвращаясь к своему креслу, встретился взглядом с иностранцем. Омеру показалось, что тот улыбнулся, и он улыбнулся в ответ. «Англичанин, наверное… Может быть, мне следовало остаться в Англии? Или немец? Эх, герр Рудольф!.. Интересно, что сейчас делает Рефик? Мне одному вернуться в Стамбул победителем…» Усевшись в кресло, Омер сказал себе: «Нужно успокоиться. В таком состоянии думать не получится, — и враждебно посмотрел на появившуюся перед ним новую рюмку с коньяком. — Мы ссоримся с Назлы оттого, что она знает, чего хочет, а я — нет. Чего же я хочу? Хотя нет, всем известно, чего я хочу. Я об этом сам все время говорю. Я хочу быть завоевателем. Но что это значит — быть завоевателем? Что понимают под этим другие, что вообще под этим следует понимать? Все очень просто: я не хочу быть таким, как все, не хочу довольствоваться малым. Не хочу быть обычным отцом семейства, которому для счастья достаточно нового дома, новых вещей и детей! Но чего же я хочу если не этого? Я! Все время у меня на уме только я да я! И ведь знаю, что это нехорошо. Я…» Ему вдруг стало страшно. «Я знаю, кем я не хочу быть, но не знаю, кем хочу… Я молод, а сижу тут и размышляю! Не буду думать. Не по мне это! И зачем я только начал пить?!» Почувствовав отвращение и к своим мыслям, и к выпивке, Омер встал на ноги. «Что же делать? Чем заняться? Я пьян. Поеду-ка к Назлы. Избавлюсь от этих скверных мыслей. Поговорю с ней. Потом на ней женюсь… Пусть она меня поймет!»

Выходя из отеля, Омер радовался, что все-таки поговорит с Назлы, но при мысли о том, что может застать дома Мухтар-бея, испугался. Или вдруг Назлы встретит его неласково? Чтобы выяснить, дома Мухтар-бей или нет, он решил позвонить Назлы по телефону.

Глава 48

НЕСЧАСТЬЕ ДЕПУТАТА

Мухтар-бей в очередной раз посмотрел на часы: почти половина седьмого, пора выходить. Он был приглашен в отель «Анкара-палас» на ужин и прием в честь болгарского премьера Кесоиванова. Мухтар-бей последний раз посмотрел в зеркало. «Все, я готов. Но вот зачем меня туда пригласили? Чтобы утешить!» Испугавшись, что начнет злиться, он поспешно вышел из комнаты и позвал дочь:

— Назлы, где ты? Я ухожу!

— Я здесь. По телефону разговаривала, — отозвалась та, выходя из маленькой комнаты, в которой стоял письменный стол Мухтар-бея и телефон.

— Я ухожу Кто звонил?

— Омер. Папа, у вас галстук не в тон.

— Омер? Что ему нужно?

— Сказал, что примерно через час приедет.

— Он же вроде завтра собирался?

— А сейчас вот сказал, что хочет прийти сегодня.

Вид у Назлы был смущенный и виноватый.

— Что ж, пусть приходит, пусть приходит, — пробурчал Мухтар-бей. Потом, решив, что у него есть право проявить недовольство, прибавил: — Не понимаю, по правде говоря, что с ним происходит.

— Не знаю. Мне даже страшно.

— Страшно? Да что ты, не бойся! Пока я жив, никто тебя не обидит, понятно? — Решив, что Назлы не понравится, если он и дальше будет развивать эту тему, Мухтар-бей заговорил о другом: — Что же ты мой галстук не одобрила? Не подходит? Ну, не подходит так не подходит, было бы ради кого наряжаться! Все, я пошел. До свидания.

— До свидания, папа.

Мухтар-бей направился к двери, потом обернулся и крепко обнял идущую следом дочь. Сняв пальто с вешалки, сказал:

— Я за тебя беспокоюсь… — Увидел, что Назлы не собирается отвечать, и забеспокоился еще больше. Засовывая руку в рукав, проговорил: — Ох, что же будет? — Прозвучало это так, словно он озабочен только своими горестями, поэтому, засовывая в рукав другую руку, Мухтар-бей прибавил: — Дата свадьбы назначена, но вся эта затея начинает меня все больше беспокоить. Ты не обижаешься? — Чтобы не смотреть дочери в лицо, он опустил голову и стал с большой тщательностью застегивать пуговицы.

— Нет, не обижаюсь.

Мухтар-бей решил, что настал удобный момент, чтобы задать наконец мучавшие его весь день вопросы:

— Доченька, что между вами происходит? Что случилось вчера? Почему у тебя такой грустный вид?

Назлы, тоже не отрывая глаз от пуговиц, которые почему-то никак не хотели застегиваться, проговорила:

— Мы вчера поссорились.

— Да? Из-за чего?

— Пожалуйста, не спрашивайте больше…

— Ладно, не буду. Но мне все это не нравится. О вчерашней ссоре не спрашиваю, но у вас и до нее не все было ладно, так ведь? Хочешь, я с ним поговорю? Ладно-ладно, не хмурься. Не забывай, что я всегда рядом!

— Я знаю.

Чтобы дочь не заметила по его лицу, как он разволновался, Мухтар-бей повернулся к двери. Хотел было что-то еще сказать, но, испугавшись, что голос прозвучит сдавленно, промолчал. Спускаясь по лестнице, пробормотал себе под нос: «И что она нашла в этом типе?» Вышел на улицу, глубоко вдохнул свежий воздух, надел шляпу и пошел по улице, размышляя на ходу, какой несчастный он человек.

Ничего из того, на что надеялся Мухтар-бей после смерти Ататюрка, не случилось. Исмет-паша не дал ему должности, которая могла бы придать глубину и смысл всей его жизни, старые кадры остались у власти. Поэтому Мухтар-бей теперь казался себе несчастным, разочарованным человеком. Вот уже больше месяца все на свете вызывало у него гнев и раздражение. «И в довершение всего теперь еще и у Назлы беда!» — думал Мухтар-бей. Шел он сутулясь и втянув голову в плечи, словно хотел спрятаться от мерзостей жизни. «Да, вокруг лишь мерзость, пошлость, лицемерие! И теперь этот тип расстраивает Назлы! Ничего не скажешь, выбрал время — как раз когда мне так нужен душевный покой!» Такси он поймал, только дойдя чуть ли не до самого проспекта. Велел шоферу ехать в Улус. «Зачем, спрашивается, меня позвали на этот прием? Чтобы утешить! — и Мухтар-бей покивал головой, в очередной раз соглашаясь с этим выводом. — Но утешить меня не так-то просто. Меня теперь никому не утешить… Только доченьке это под силу!» И он снова стал думать о Назлы. «Все ее страдания — из-за этого противного самовлюбленного типа!» Эти слова в последнее время он часто повторял про себя, с каждым разом все более уверенно. «Самовлюбленный тип!» — пробормотал он еще раз и неожиданно понял, что сравнивает Омера с самим собой в молодости. Смутившись, сказал себе: «Я сделаю что угодно, только бы моя дочь не была несчастна. Ради этого я готов поговорить с ним начистоту!» Машина медленно поднималась вверх по склону. Мухтар-бей, сидевший откинувшись на спинку сидения, вдруг поднял голову. «Что они сейчас делают наедине? И Хатидже-ханым в отъезде!» Посмотрев на часы, он понял, что Омер еще никак не мог приехать, и немного смутился. Однако потом снова начал думать: «Что они сейчас делают? Дочери нужна моя помощь, а я отправился на этот глупый прием… Ах, Георгий Кесоиванов, сам премьер-министр Болгарии! Тьфу!»