Вечное пламя, стр. 75
«А если есть он, то что про нас думает? Если хоть на минуточку предположить, что бог есть. Ну, не такой, как бабки болтают, борода до пупа и на облаке, а настоящий. Какой он? Вот на минуточку… – Степан снова посмотрел наверх, будто в надежде увидеть там ответ на свой бесхитростный вопрос. – Смотрит на нас. Ничего не делает, только наблюдает. Зачем? Что ему за интерес смотреть, как мы носимся туда-сюда с винтовками наперевес, убиваем друг друга, газами травим, бомбы бросаем? Не может быть, чтобы он все это так задумывал. Или может?»
Было какое-то удовольствие в том, чтобы думать об этом. Хотя и ясно, что никакого бога нет, да и быть не может. Мир уже изучен вдоль и поперек, по небу летают самолеты, и никто пока никакого бога там не видел. Но думать о боге было интересно.
«Хотя, с другой стороны, на кой мы ему сдались? С чего я думаю, что он за нами смотрит? Тоже мне удовольствие… Вот появись он передо мной, что бы я ему сказал? Что бы мог спросить? Для чего ты все это придумал? Так его, поди, уже затравили совсем этими вопросами. Как какой верующий в рай попадет, так, наверное, сразу к богу в приемную, скажи-ка, друг сердечный, зачем все это было, да почему так вышло… – Степан представил себе эту невероятной величины очередь к богу в кабинет и даже пожалел несуществующее, с точки зрения социалистической действительности, создание. – Всяк дурак ведь норовит свое мнение высказать, мол, знаю как лучше. Да еще пожурить, что все не так придумано, не под его, дурака, разумение. Хотя там, наверное, все как у нас устроено. Если бы каждый умник к товарищу Сталину в кабинет перся, тому не до страны было бы, только и работы, что с дураками говорить».
Мысль о товарище Сталине подействовала отрезвляюще. Степан встряхнулся, потер ладони. Воздух сделался совсем густым, холодным и таким влажным, что казалось, дышать совершенно невозможно. Где-то далеко-далеко заворчала, перекатываясь, гроза.
И тут, с первыми тяжелыми раскатами, еще далекими, но полными мощи, показалось Тищенко… Почудилось… Будто кричит кто.
Он вздрогнул. Настороженно всмотрелся в темноту, в слабый свет начавших гаснуть костерков. Но ничего… Тихо, холодно, только ветер шумит, только далекий гром… Степан вздохнул, перекинул автомат на другое плечо.
«А вот действительно, – подумал Степан с легкостью. – Явись мне вот так посреди караула Господь Бог, я бы и спрашивать у него ничего не стал. Помолчали бы да разошлись. Пусть хоть отдохнет от доброжелателей…»
Он тихо рассмеялся и пробормотал под нос:
– В самом деле, не спрашивать же у него пароль. Стой, понимаешь, кто идет… А он мне: Господь Бог, пришел тебя послушать…
И Тищенко снова рассмеялся этой ночной выдумке, этим глупым мыслям, которых, если разобраться, у комсомольца быть не должно. Потому что никакого бога нет, все исследовано вдоль и поперек, наука доказала… Но вертелась в голове эта упрямая мыслишка, не желала отступать, глупенькая, перед доводами разума, логикой… Вертелась! «А что, если есть? А что, если…»
Степан улыбнулся, чувствуя, как накатывает на него совершенно неуместная на войне веселость. Легкость какая-то. Хотя от холода уже и зуб на зуб не попадал, а с листьев начали капать первые капли подступающего дождя.
Тищенко перетаптывался, тщетно стараясь согреться, а в это время…
А в это время солдаты южного караула уже лежали на земле, захлебываясь собственной кровью. Черные неслышные тени, страшные, уродливые, почти нечеловеческие, продвигались от костра к костру, уничтожая, убивая. Неслышно! Молниеносно! И только серебряные нити на шевронах вспыхивали на миг и снова гасли…
Невидимые, укрытые темнотой, как кутается дьявол в людское неверие, монстры, порождение жуткого эксперимента, бесшумно атаковали спящий партизанский лагерь.
Умаявшийся за день Лопухин впал в забытье и теперь метался во сне, словно в сетях, не в силах открыть глаз, крикнуть. Чья-то злая воля сдавила его сознание, захватила там, в призрачном мире сна, и не давала вырваться. Кто-то более сильный или опытный держал Ивана там, где он не мог ничего…
И била крупная дрожь штандартенфюрера Лилленштайна. Барон скрежетал зубами, через приоткрытые веки можно было видеть жуткие, закатившиеся глаза. Его то бросало в холод, то окатывало жаром, а изуродованные суставы выгибались в совершенно неестественных направлениях.
Может быть, окажись рядом генерал Болдин, все сложилось бы иначе, но и он спал. Единственный человек, когда-то давным-давно прикоснувшийся к Тайне, спал тревожным сном, умаявшись за бесконечно длинный день.
Это была странная, полная кошмаров ночь.
А посреди нее стоял красноармеец Степа Тищенко, комсомолец, размышляющий о боге. И жалеющий его, усталого и запутавшегося в тяготах мира и людских ошибках.
А когда перед ним, как из-под земли, выскочили черные молчаливые фигуры, боец Тищенко сделал то, что был должен.
Он вскинул автомат.
Он крикнул: «Стой! Кто идет?!»
Он выстрелил…
Потоком тяжелых свинцовых пуль стремительную тень отбросило назад. Степан тут же перенес огонь вправо, туда, где мелькнул еще один странный силуэт. Снова выстрелил и закричал что было сил:
– Тре-во-га!!!
Он не видел, как встает, качаясь, существо, расстрелянное первым. Как идет, приближается…
Степан делал свое дело, как должен делать его каждый солдат, что пришел в этот мир, чтобы защищать свою землю. И всех тех, кого…
Что-то острое вонзилось Степану в живот. Протолкнулось, разрывая внутренности. Тищенко вскрикнул, обернулся… Автомат вывалился из рук. Выскользнула, чертова немецкая машинка! И Степа, падая, вцепился в горло неведомой твари – чтобы не упустить, чтобы удержать, до последнего удержать, не пропустить, не дать… Туда, где дети, где города и мир… и бог.
Все смешалось в его голове. Потемнело.
И он упал, сжимая горло уже мертвого Номера.
Вот и вся война…
В лазарете проснулся, вырвался из тяжелого, как рыбацкая сеть, сна Лопухин. Он вцепился в ставший вдруг невероятно горячим, обжигающим медальон. Изо всех сил рванул его с груди. И закричал. Закричал!
И откликнулся рядом, корчась в муке штандартенфюрер Лилленштайн… маг и, если быть до конца откровенным, не совсем человек.
А лагерь откликнулся многоголосым хором оружейных выстрелов ночного, страшного боя.
Еще через два часа место, где был временный лагерь партизан, подверглось массированной бомбардировке с воздуха.
87
– Доложите ситуацию. – Болдин сидел на поваленном дереве. От хронического недосыпа в голове все путалось, противно, мелко тряслись руки. Он ежился, вздрагивал. Верховцев накинул генералу на плечи свой китель. – Спасибо, Владимир Филиппович. Докладывайте.
– Большие потери, до двух сотен человек. Более точно подсчитать пока невозможно.
– Много, – Болдин скрипнул зубами. – Как, черт, много.
– К тому же при эвакуации потеряли почти весь обоз, запас еды и медикаментов. Красноармейцы неведомо как вытянули под бомбами орудие. Но снарядов для него не много.
– Много и не надо… Видел я это орудие, долго не протянет. Плохо это. Без техники прорываться нам будет трудно. Да и фронт не стоит на месте, пешим ходом мы долго будем… – Болдин махнул рукой. – Отличившимся бойцам вынесите благодарности, от меня лично. Что у нас по ночному бою?
– Основные потери приходятся, насколько я могу судить, именно на него. Нападение произошло внезапно. Противник проник в расположение лагеря через южные посты.
– Как же?
– Не знаю. – Верховцев чувствовал себя отвратительно. Он лично бегал по лагерю, смотрел раны, убитых. – Судя по всему, часовые подпустили противника вплотную. Удивительно то, что враг не пользовался огнестрельным оружием.
– В этом как раз ничего удивительного нет, – вздохнул генерал.
– Почему?
– Они знали расположение дивизии. И шли за конкретной целью. Потому любой выстрел был для них провалом, демаскировкой. Потому и действовали… Ножами?