Жажда. Роман о мести, деньгах и любви, стр. 43
Вот так штука! Разве я болен?! Чем?!
– От чего?! Я, кажется, совершенно здоров!
– Нам всем кажется, – пробормотал доктор, накрыл своей широченной ладонью мою, и я вспомнил, что совсем недавно вот так же думал закрыть его смешное маленькое лицо. А он тем временем достал из кармана халата карандаш и сказал: – Смотрите на карандаш.
Я совершенно не хотел смотреть на карандаш, я вообще не хотел больше находиться в этой подземной камере, но словно помимо своей воли я сделал все, о чем он мне говорил. Я уставился на карандаш, я увидел, что это вовсе никакой и не карандаш, а чудесное дерево с золотыми листьями, вокруг него порхают бабочки, да это и не бабочки вовсе, а эльфы. И сам я эльф, и у меня есть крылья, и только я хотел взмахнуть ими и понестись туда, танцевать вместе со всеми вокруг дерева, как где-то надо мной раздался знакомый голос. Дядюшка сказал что-то вроде «он уехал», и все перед моими глазами завертелось, превратилось в молниеносно вращающийся диск, свет померк и я погрузился во что-то мягкое, успев подумать, что так должно ощущаться вечное блаженство.
Ба-бах!!! Глаза мои открылись, и я увидел свет, сочащийся из коридора, и потолок, и знакомую мне люстру, и зеркальный шкаф, в котором немедленно отразилась моя несвежая физиономия. Да ведь я у себя дома! Как же так? А где же подземная лаборатория пыток и ее хозяин – рыжий демон? Как его там звали? Я потряс головой и понял, что если все со мной случившееся окажется лишь сном, то я уверую во все, что есть на свете необыкновенного, включая избу на куриных ногах и бескорыстную благотворительность. В коридоре послышались шаги, и сквозь открытую дверь я увидел какого-то человека, окликнул его:
– Эй! Вы, там! Вы кто такой?!
Человек вздрогнул, остановился, повернулся и вошел в мою спальню, зажег люстру. Это был хозяин квартиры, по-уличному одетый и без обуви.
– Я думал, вы не проснетесь. Я заходил кое-что забрать. Мне тут понадобились мои записи. Вот, – он показал какую-то тетрадь, – я тогда ее позабыл.
– Ах, ну да, конечно, – я потер лоб, словно пытаясь вспомнить что-то. На самом деле я маскировал свою неловкость, потом решился и все же спросил его:
– А давно вы здесь?
– С полчаса. Мне очень жаль, что я вас разбудил, я старался быть тише. Вы так глубоко спали, что я подумал – у меня получится остаться незамеченным. Вы не беспокойтесь, я больше так делать не стану. Просто, действительно, очень понадобилась эта тетрадка. Еще очень рано, семи нет. Вы спите, а я пойду. Всего доброго?
– Да, да... Скажите, здесь больше никого не было? Может быть, вам кто-то встретился, если не в квартире, то на лестнице?
– Нет. Я никого не видел, – покачал головой хозяин.
– А не было внизу большой черной машины?
Он ответил, что не было, еще раз простился и вышел. Я услышал, как стукнула входная дверь. Значит, сон? Невероятно. Может быть, вчера эта Эля из клуба угостила меня чем-нибудь эдаким? Да нет, я ничего такого не помню.
На часах было семь утра, я чувствовал себя неплохо. До встречи с дядюшкой было еще достаточно времени, и я решил поваляться в ванне, полистать журнал, выпить кофе... В горячей воде у меня как-то странно заныла правая рука, я поглядел на место, чесавшееся, словно после комариного укуса, и, конечно же, испытал глубокое волнение, увидев след от укола в локтевую вену. Желание сна стало совсем ничтожным. Я встревожился, принялся осматривать себя еще более внимательно, даже вылез из ванны и попытался разглядеть себя со спины в зеркало, правда, из этой затеи мало что получилось. В сильно расстроенных чувствах я провел оставшийся час, оделся, вышел на улицу и пошел к дому Мемзера. В любом случае ответ я смогу получить только от него.
Оказалось, что дядюшка уже ждал меня, притом, если можно так выразиться, в представительском варианте: у дома стоял уже не один, а два черных мастодонта, совершенно одинаковых. Дядя опустил черное непроницемое стекло, приветливо потряс рукой:
– Сережа, давай быстрее! Бегом! Садись с другой стороны, поехали!
Едва я очутился в салоне, как он приобнял меня за плечи, отстранил, всматриваясь в мое лицо:
– Смурной. Не выспался, конечно?
Я посмотрел на него и решил ни о чем не спрашивать.
Глава 10
Паша продался Мемзеру без остатка и сразу. Его не волновали последствия, он знал, что для него плохих последствий не будет. «Хитрые жиды, – сказал сам себе Павлик, – хотят меня сделать крайним. А я крайним не буду. Я и вишенку съем, и косточкой не подавлюсь».
Назвать теперешних хозяев страны людьми умными, разумеется, можно. Скорее всего, это и впрямь соответствует действительности. Умный человек всегда приятен, его видно издалека, он заметен благодаря своим поступкам и умениям. Основным умением нынешней власти явилась способность считать. Звезды в небе, травинки в поле, а также песчинки в каком-нибудь море, например Каспийском, их не волновали, сдается, даже в детстве. Иначе откуда, спрашивается, этот железный практицизм, эта несокрушимая способность «пилить» и «дербанить», да и сами эти словечки, от которых за версту несет откровенной уголовщиной, откуда? Прав, прав был старик Солженицын. Чего еще ожидать от страны, где половина сидела, а другая половина писала доносы и охраняла посаженных? Финансовая глобальная идея тем пришлась по душе этим «пильщикам», что позволяла им, как людям, от чьих решений зависило все в этой стране, молниеносно разбогатеть, увеличить собственный капитал по схеме гипотезы возникновения Вселенной в результате космического взрыва: трах-тарарах – и вот оно, в слитках, ассигнациях, ценных бумагах, дворцах, бриллиантах, словом, во всем, что имеет в этом мире свою особую цену, если во главе списка активов стоит реальная, поддержанная в очередной раз оболваненным народишкой власть. За короткое время, прямо на глазах у Мемзера, сколотилось в России сообщество «пильщиков», которые никого не боялись, потому что бояться им было некого, потому что во главе всех российских пильщиков встал бригадир, который был и сам не прочь поскорей оприходовать выделенную ему по праву старшинства лучшую делянку. И мало того, что у самого было, так он еще и от других делянок получал, а ежели кто, к примеру, артачился, тех в места холодные, чтобы и там пилить продолжали, но только уже не иносказательно, а в прямом, значит, смысле, а делянка ихняя конфисковывалась. Одним бригадиром, конечно, дело обойтись не могло: страна большая, пока на одном краю со сна потягиваются, на другом спать укладываются, – и взял себе бригадир помощников. Как раз те делянки, которые освободились, он этим помощникам и передал. Вот к такому-то бригадиру пильщиков и зашел Павлик, чтобы о жизни поговорить, о всяких там приятных разностях, и заодно предложение Мемзера как следует обсудить.
«Бригадир сидел при полной власти, в пиджаке, рубашка расстегнута по последней моде. На руке – Паша всякий раз забывал рассмотреть, на которой именно, – большие часы с гравировкой «За всё» на задней крышке. В углу кабинета – знамя с кистями, вышитое ивановскими ткачихами, – подарок. Над головой бригадира висел портрет двуглавого орла, обрамленный в тяжелую раму. Портрет изображал этого самого орла и больше, собственно, ничего не изображал...»
Закончив печатать, Андрей Молодых подровнял небольшую стопку еще горячих после принтера листков, скрепил их гигантской медной скрепкой и убрал в расшитую бисером хипповатую сумку. Посмотрел на оставшийся на экране компьютера текст и внезапно ощутил противный, липкий – не страх даже, а лишь его предчувствие. Журналистов убивают и за меньшее, когда они осмеливаются критиковать местечковых, никому в масштабах страны не известных царьков, а тут целая пьеса, и персонажи ее – люди более чем серьезные. Такие просто разотрут его каблуком об асфальт, как глупого кузнечика. До Бога далеко, до Кремля высоко, некому пожалиться...
Всё, или почти всё, исключая некоторые имена, которые никак не могли быть ему известны, описал в своей пьесе московский драматург. И с чего он выбрал именно эту тему? Черт его знает. Видать, оттого припекло драматурга, что ему элементарно нечего было кушать, вот и написал, так сказать, на злобу дня, а написав, отнес свое творение в один из московских театров. Пьесу там читать не стали, попросили все упростить, сжать, одним словом, сделать то, что на театральном языке называется либретто, и это самое либретто в один из вечеров и было, наконец, прочитано.