Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 93

После ночной приёмной в магазине стояла такая тишина, что слышно было, как пощёлкивает батарея и сопит в колени малой. У меня самого глаза к этому часу слипались. Я поставил чайник и нарезал на прилавке сорокинский сыр. Спать я лягу днём, когда сдам магазин Ларисе.

В двадцать минут девятого «Амфибия» ткнулась мне в запястье. Замок я отпер сразу, и через минуту за стеклом показалась Лариса, на сорок минут раньше обычного. Ключ ей не понадобился, и свою связку она так и держала в руке.

— Рано ты, Лар, — опередил я её, придержав дверь.

Лариса через моё плечо разглядывала свой магазин. Лузгин привстал ей навстречу.

— Я разрешала тебе проводить через витрину Петра Ильича, — напомнила Лариса и указала ключами на спящих. — А ты мне тут целую роту разместил.

— Они трамвая ждали, Лар. Не на морозе же их держать, — ответил я. — И это не рота, а Дом быта.

Лариса сняла пальто и постояла над Серым. Будить не стала. Достала из-под прилавка три чашки и поставила рядом с моей, а свою принесла с кассы.

Чай она разлила сама, отломила себе сыра и вернулась с чашкой к кассе. Я съел свой кусок стоя, у прилавка. Лузгин взял чашку обеими руками, погрел о неё пальцы и отхлебнул.

— Тысяча триста восемьдесят очков за одни часы, — заговорил он. — Это за что ж такие?

— Мастера Сизова, — ответил я.

Лузгин кивнул и выжидающе посмотрел на меня.

— Вскрывал их я, — пояснил я. — И подпись мастера нашёл.

— Так ты им такой лот обеспечил? — Лузгин поставил чашку.

— Получается, так, — я отломил кусочек сыра. — Но знаешь, я рад, что Гладких решил их продавать.

Лузгин нахмурился. Я не стал объяснять. До тридцатой ночи оставалось пять дней, и теперь мне хотелось успеть гораздо больше.

Ночной Аукцион. Том 2

                                                                                                    

Ночной аукцион. Дилогия (СИ) - _2.jpg

Глава 1

Жека ещё не заглушил мотор, а я уже смотрел на третий гараж. Всю дорогу через Уралмаш я ёрзал на сиденье. Фамилию хозяина «Ладья» знала вторые сутки, а за такой срок при желании сюда и пешком раньше нас дойдёшь.

Двор пятиэтажки тонул в темноте, только над дальним подъездом горела лампа. Железные гаражи стояли в ряд под снегом, одинаковые, как коробки на складе. А в третьем, низко над полом, сквозь ворота светился прямоугольник с ладонь, ни дать ни взять ценник в магазине.

Сундук, по крайней мере, стоял на месте, только по нему не скажешь, побывала тут «Ладья» или нет. А ключ от гаража всё ещё оставался у Пестова, и до торгов его надо было забрать.

– Зря ёрзал, Макс. – Жека повернул ключ, и «девятка» затихла. – Кирилл Андреич к новым людям с утра ездит, пока те на работу не разбежались. А вечером отчёты пишет. Я ж у него на посылках бегал.

– Если только он утром уже не побывал, – возразил я. – Фамилия хозяина у них есть. И рассказать Пестову им найдётся что, и про покупателя, и про меня. А не найдётся – придумают.

– А покупатель где? – Жека поскрёб щетину.

– А покупатель едет сегодня. – Я открыл дверцу. – Я позвал.

С такого расстояния один свет и разглядишь, а мне нужны были строки. Выбравшись из машины, я подошёл к гаражу вплотную, и вблизи они читались даже сквозь железо:

Предмет: сундук.

Свойства предмета

Что делает: что положишь в него на ночь сломанным, утром вынешь целым. Чего недостаёт, того не вернёт.

Зарок: одну вещь за ночь, и только чужую.

Осталось 7 починок. После последней сундук уснёт навсегда.

Вторая цена: 320 очков.

Именной курс: 450 очков.

Зарок я прочёл ещё в понедельник, а вот строки про починки тогда не было. Видно, появилась она, когда сундук записали на торги, чтобы покупатель знал, на сколько вещи хватит. А Пестов с понедельника ни одной ночи не пропустил, клал в сундук что‑нибудь соседское, проверял, не разучился ли тот чинить. И выходит, что всякая такая проверка обходилась сундуку в одну починку. Вот и ещё причина забрать ключ.

Хлопнула дверь подъезда, и к гаражам вышел хозяин сундука, Пестов, в куртке нараспашку и со связкой ключей в руке. Рулон скотча висел у него на запястье браслетом, и я бы поспорил, что с самого начала переезда Пестов его ни разу не снимал.

– Никто не приходил? – спросил я вместо «здравствуйте».

– Никто. – Пестов загремел замком. – Кому я нужен, кроме вас. Завтра в десять последние коробки вывожу, и прощай, Уралмаш.

Значит, первыми всё‑таки успели мы, и ёрзать мне больше было незачем. Ворота со скрипом разошлись. Лампочка на шнуре под потолком, у стены три коробки с надписью маркером «КУХНЯ», на одной чайник, а в углу сундук, укутанный ватным одеялом, словно его зимой собрались в деревню везти.

– Сразу скажите, сколько с меня, – потребовал Пестов, пропуская меня вперёд. – Не люблю, когда счёт потом приносят.

– Сегодня с вас только чай, – пообещал я.

– Чай – это хорошо. – Жека опустил стекло «девятки». – А то я днём сорок минут у калитки в машине печкой грелся. Пока вы там с хозяйкой фонаря её деньги по второму кругу пересчитывали.

– Деньги её, пусть считает, – ответил я.

– А бензин мой, – проворчал Жека. – И за него мне никто ни копейки не дал.

С Ниной я тоже успел созвониться днём. Теперь оставалось главное – дождаться Ветрова и проверить сундук. Что именно Ветров привезёт на пробу, я понятия не имел и «Зенит» прихватил из предосторожности.

Ждать пришлось недолго. Часы толкнулись мне в запястье, я глянул на циферблат, и секундная стрелка у меня на глазах споткнулась, замерла на миг и пошла дальше. Я вышел за ворота.

Покупатель приехал в семь, минута в минуту. Во двор свернул старый чёрный «Мерседес», и из него вылез Ветров в тёмном пальто, с гипсовой пылью на манжете. С заднего сиденья он достал плоский ящик, обёрнутый простынёй, и понёс его к гаражу не наклоняя, как официант поднос. Так носят вещь, которая уже разбилась. Целую берегут от удара, а у разбитой следят, чтобы куски не съехали.

– Добрый вечер, Беляев. Тимофей Олегович. – Ветров кивнул нам обоим и остановился на пороге.

– Заходите, Герман Львович, не на улице же. – Пестов посторонился.

Ветров поставил ящик на коробку, откинул простыню, и под ней на плёнке оказалась лепная розетка – такие вешают на потолок вокруг люстры. Гипсовая, с полметра в поперечнике, с листьями по кругу и рядом мелких бусин по краю. Вернее, четыре больших куска и один поменьше, сведённые по излому почти в круг. Лицевую сторону покрывала желтоватая побелка, а вокруг дырки под крюк темнело кольцо копоти. И тут же стояла банка из‑под огурцов, полная крошек.

– Розетка с потолка одной моей клиентки, – пояснил Ветров, стягивая перчатки. – Дом старый, в центре. Соседи сверху поставили стиральную машину сами, без мастера, и залили потолок. Всё, что было вокруг люстры, рухнуло на плёнку под моими лесами. Крошки хозяйка собрала сама, до последней, говорит, вдруг пригодятся. Копия ей не нужна, ей нужно, как было. – Он поправил манжету, и пыли на ней не убавилось. – Все крупные куски удалось собрать. За двадцать лет работы мне ещё ни разу так не везло.

Пестов стянул с сундука одеяло, и плашку теперь видели все, кто вообще умел их видеть. Ветров пробежал её глазами и задержался на строке про починки. Даже Жека, кряхтя, выбрался из «девятки», подошёл к воротам прочесть вблизи и застрял на той же строке.

– Семь – и всё? – переспросил Жека. – Как батарейка, что ли?

– Хуже. – Я похлопал по крышке сундука. – Батарейку хоть поменять можно.

Пестов так и стоял с одеялом в охапке. Он один из нас ничего над сундуком не видел, а хозяин‑то был он.

– Тимофей Олегович, над сундуком я теперь вижу, сколько ему осталось, – объяснил я. – Семь починок. После последней он уснёт навсегда и станет просто сундуком.