Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 9

Минут через двадцать ко мне подошла ещё одна продавщица — сухонькая женщина в пуховом платке. У неё был будильник «Слава». Плашка над ним:

Предмет: будильник «Слава».

Свойства предмета

Что делает: сколько ни поспишь — встанешь выспавшимся.

Зарок: не заводить на чужое время.

Вторая цена: 6 очков.

Вот бы мне такой — с моими-то ночами!

Давали двое: молодой человек из «Ладьи» — тридцать тысяч «для клиента», и мужчина в синей куртке, диспетчер скорой помощи, — двадцать тысяч:

— Я на подстанции «скорой», сутки через двое, — пояснил диспетчер.

— «Ладье», наверно, отдам, — решила женщина. — Тридцать всё-таки.

Я попросил обоих подержать будильник. Парень из «Ладьи» руки не протянул.

— Мне по плашке всё видно.

Диспетчер взял будильник и зевнул так, что щёлкнула челюсть. Над его рукой повисло «22».

— Диспетчеру, — посоветовал я. — Ему после суток отсыпаться, а «Ладье» — продать.

Женщина подумала, пожевала губами — десять тысяч для неё были деньгами — и поискала глазами Пашнина. Тот от своего стола кивнул ей, и она продала диспетчеру. Парень из «Ладьи» что-то записал в телефон и ушёл к своему столу.

Навёл: +5 тебе. Твой счёт: 30 очков.

— Везёт ему с покупателями, — сказали за спиной. — Второй раз за вечер.

Объяснять я ничего не собирался.

* * *

У стола под белой ладьёй собрался народ. На бархате стояла шкатулка — зелёная, в чёрных и изумрудных кольцах, с латунными уголками. На картонке перед ней было выведено: «Шкатулка. Уральский малахит, XIX век, екатеринбургская мастерская. Лот торгов пятой ночи. Продавец просит 450 000 ₽».

Плашка над шкатулкой не врала:

Что делает: что лежит в ней, того не найдёт чужая рука.

Зарок: не прятать в ней чужого.

Вторая цена: 12 очков.

Именной курс: 30 очков.

С плашкой всё было честно: сейф для колец и писем, двенадцать очков. Врала картонка.

Врала она мне с трёх шагов. Я знаю этот зелёный цвет. В скупке у Центрального рынка мне такие шкатулки приносили каждую неделю, и у каждой была бабушка с Гумёшевского рудника. Бабушек с рудника, если верить сдатчикам, на Урале было больше, чем самого малахита.

Продавал шкатулку парень из «Ладьи» — молодой, с бородкой из того же барбершопа, что и у всех у них. Гладких стоял у дальнего края стола и с кем-то говорил, спиной к нам.

На честную плашку «Ладья» и рассчитывала. Здесь первым делом читают плашку, а на камень смотрят потом, если смотрят. Вопрос о лоте мне полагался один. Ответит парень гладко, а я не докажу, и зал, который весь вечер шепчется, что мне везёт с покупателями, решит, что сегодня не повезло. А «Ладья» запомнит приёмщика с галереи, который полез к её столу и сел в лужу. Подделку я видел с трёх шагов. Доказать её можно было только в руках, с лупой.

— Вопрос о лоте, — обратился я к продавцу. — Откуда камень?

Разговоры вокруг стола стихли. Парень улыбнулся мне профессионально и ответил не мне, а всем вокруг стола:

— Уральский малахит. Гумёшевский рудник, екатеринбургская мастерская, середина девятнадцатого века. Частное собрание.

«Частное собрание» в ГАДе писали, когда собрание назвать нельзя или стыдно. Происхождение, по которому не позвонишь.

— Можно в руки? — спросил я.

Помощник в чёрном кивнул. Я взял шкатулку, и над моей рукой повисло «12» — не мои руки. Я достал лупу и повернул крышку к лампе.

— Смотрите. — Я указал на крышку. — Вот глазок с зазубриной справа. Через три сантиметра — снова он, та же зазубрина. Ещё через три — опять он. Малахит растёт кольцами, как дерево, и двух одинаковых колец у него не бывает — как двух одинаковых бородок, разве что в «Ладье». Так повторяет только пресс-форма: рисунок отпечатан сверху.

Кто-то из Квадрата хрюкнул.

— А теперь угол. — Я повернул шкатулку сколом к свету. Уголок у латунной накладки был чуть отбит. — У настоящей шкатулки на сколе — тонкая пластинка слоистого камня на основе, «русская мозаика». А здесь под ногтем крошка в смоле, а сверху плёнка с узором. Как козинак. Прессованная крошка, Китай, нулевые годы. На Вайнера такие продавали по три тысячи, и продавцы честно говорили, что это сувенир.

Помощник в чёрном кивнул, и я протянул шкатулку и лупу толстяку из Медного квадрата — тому, что вчера сидел в ванне: он уже протиснулся к столу. Он поднёс лупу к сколу, посопел, посмотрел на меня и на парня из «Ладьи».

— Козинак, — кивнул он. — Чистый козинак.

Толстяк вернул мне шкатулку вместе с лупой.

Надежда Аркадьевна шла через зал.

— Надежда Аркадьевна, описание лота врёт! — окликнул я, и она остановилась. На голос обернулся и Гладких — и не вмешался.

— Продавец, — сказала она, — отвечаете за описание или снимаете?

Парень посмотрел на неё, потом через плечо, на Гладких. Выбор у него был плохой. Оставит лот — враньё запишут в Книгу за «Ладьёй». Исправит описание — придётся продавать крошку как крошку, и никаких четырёхсот пятидесяти тысяч.

— Снимаю лот, — вздохнул он.

— Снят, — резюмировала Надежда Аркадьевна и пошла дальше.

Медный квадрат заржал. Толстяк из ванны смеялся громче всех — басом, держась за живот, и приговаривал: «Козинак! За полмиллиона!» Седые мужчины хлопали его по спине, кто-то вытирал глаза. Даже Пашнин, стоявший поодаль, беззвучно смеялся в кулак. Три полосы тоже заухмылялись: беда была у Москвы.

Гладких не торопясь обошёл стол, увидел меня со шкатулкой в руках и на ходу застегнул пиджак, как перед телекамерой. К залу он обратился так, будто меня здесь не было:

— Поставщик подвёл. Бывает с лучшими.

Поставщик. Удобно: его здесь нет. А кто приписал крошке рудник и девятнадцатый век — вопрос.

— Бывает, — согласился я и поставил шкатулку на бархат. — Поставщик, видно, тоже вашей школы.

Толстяк из ванны закашлялся от смеха. Гладких задержал на мне взгляд, будто только сейчас меня разглядел. Затем кивнул и отошёл к дальнему краю стола. Парень с бородкой убрал шкатулку под стол.

А я стоял у стола под белой ладьёй, и во мне поднималось что-то новое. Не вчерашнее облегчение — вкус драки. Пять лет я знал, что прав, и молчал: приёмщику из комиссионки против Гладких никто бы не поверил. А здесь моё слово стоило: по нему лента ушла к портнихе, а будильник — к диспетчеру. Здесь можно было задать вопрос при всех, показать улику при всех — и «Ладья» снимала лот при всех. Я мог бить их здесь. Знанием. И мне это страшно нравилось.

Все эти годы моя фамилия стояла только под актами сдачи смены, которые Лариса и не читала, пока я не сознался в печенье. Здесь её вписывали в Книгу пером, и очки получал тот, кто провёл сделку, а не тот, кто заведует отделом. Имя тут можно было сделать самому.

* * *

Под утро я вернулся через витрину и включил лампу, чтобы коридор закрылся. Самовар стоял на полке один. Рассвело к девяти. В ноябре на Урале светает неохотно, как Денис встаёт на заказ.

Лариса пришла ровно в девять и первым делом взяла акт.

— Ну? Что сегодня съел? — поинтересовалась она.

— Ничего, — ответил я. — Но почитай до подписи.

Под последней строкой, которую я ночью вывел шариковой, проступила ещё одна, моим почерком: «С полуночи до пяти в магазине не был». Лариса прочитала и подняла на меня глаза.

— Где был? — спросила она.

— В витрине, — ответил я.

Она посмотрела на витрину, на самовар, на меня — и про витрину больше не спросила.

— Касса цела? — уточнила Лариса.

— Цела, — подтвердил я.

— Не хочу знать, — сказала Лариса, расписалась и убрала акт в синюю папку.

В девять ноль пять звякнул колокольчик.

Кирилла Лаврентьева я узнал сразу: костюм как влитой — тут Лариса не преувеличила. Лет тридцати, на лацкане маленькая белая ладья, пахло от него дорогим холодным одеколоном. Его взгляд прошёл по пустым полкам, по вешалке с дублёнками — и остановился на витрине. Не на самовар он посмотрел, а на ладонь выше. Туда, где висела плашка.