Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 84

— Продам я её в ночь на тридцатое, — объяснил я. — Там, где такие вещи знают.

— Ночью? — Кузя прищурился. — Это где ж такое?

— Я вас сам туда проведу, — пообещал я. — Сядете в первом ряду.

— Мне в первом ряду рассиживать некогда, мне деньги считать, — проворчал Кузя, но спорить не стал.

— Магазин за работу берёт двадцать процентов, — продолжил я. — Из пятисот тысяч сто тысяч — магазину, четыреста — вам.

— Сто тысяч? — Кузя даже привстал, ухватившись за край стола. — За то, что ты языком почешешь?

— Без моего языка вам за неё одни копейки и совали, — напомнил я.

Кузя примерил на себя новое прозвище и скривился:

— Кузя Четыреста… Не звучит.

— И продам я её не тому, кто больше даст, а тому, кому она нужнее, — предупредил я. — Это решаю я.

— Кому — твоё дело, — отмахнулся Кузя. — Лишь бы пятьсот.

Доверенность я написал на тетрадном листе, таком же, как листок с субботами на двери: продать гармонь на торгах в ночь на тридцатое не дешевле пятисот тысяч рублей, деньги — хозяину, магазину — двадцать процентов, а кому продать, решает поверенный. Кузя расписался крупно, на полстроки.

— А гармонь? — спохватился он, уже отложив ручку.

— У вас, до самых денег, — успокоил я. — И платить будут при вас.

Теперь я был его поверенным, а поверенному полагалась проба: одно действие с вещью, пока она у меня в руках. Оттиск её силы придёт ко мне после передачи. Один аккорд — тот же осмотр. Так я стучу ногтем по фарфору, чтобы услышать трещину.

Я взял гармонь с клеёнки.

— Мехи не порви, — тут же забеспокоился Кузя.

— Порвать её трудно, — ответил я, продевая руку под ремень. — Где можно было, вы её уже залатали.

Я развёл мехи и взял один аккорд, громкий и немного корявый. Левый ботинок, который Гриша мне так и не растянул, вдруг перестал жать, будто его за секунду разносили на два размера. В прихожей Жека отлип от вешалки, так что качнулись чужие пальто, выпрямился во весь рост и шумно выдохнул: спину отпустило и у него. Мехи сошлись, звук стих, и ботинок тут же вспомнил своё. Я чуть не рассмеялся: старая гармонь за миг сделала то, что Гриша только обещал.

Я вернул гармонь хозяину и подошёл к окну: если «Ладья» шла за нами от Колиного подъезда, ей пора было показаться.

В дальний конец двора, мимо ледяной горки, въезжал тот самый белый фургон без надписей, что стоял у Колиного подъезда. Из него вылезли те же двое в тёмно-синих пуховиках и пошли вдоль подъездов. Они остановили первую же бабку с сумкой, и та ткнула пальцем в наш. Быстро они вышли на Кузю: от Колиного двора и часа не прошло.

— «Ладья», — предупредил я. — Это за гармонью, Кузьма Прохорович. Дверь им открывать вы не обязаны.

— Я «девятку» не зря у соседнего подъезда бросил, — шёпотом похвастался из прихожей Жека. — Их фургон я ещё на Шефской срисовал. Увидят меня с тобой — сразу Кириллу донесут.

Через минуту в дверь постучали: звонок у Кузи был срезан. Жека приник к глазку.

— Те, с фургона, — прошептал он. — Двое.

Кузя поднялся, опёрся о стену и пошёл к двери с гармонью на груди, но замков не тронул.

— Кому играть? — крикнул он через дверь.

— Добрый день! Компания «Ладья», бесплатная оценка ценностей, — бодро отозвался голос с площадки. — Нам сообщили, что у вас имеется уникальный музыкальный инструмент. Не могли бы вы продемонстрировать нам его функционал?

— Чего продемонстрировать? — переспросил Кузя.

— Ну… как он работает, — пояснил второй голос.

— Это вы меня сыграть просите? — уточнил Кузя.

За дверью замялись.

— Ну… в каком-то смысле, — признал первый.

Попросили.

Я молчал: незачем людям «Ладьи» знать, что я уже здесь и договорился с Кузей о продаже.

Кузя набрал воздуху и рванул мехи. Через закрытую дверь, зло и громко, он сыграл им «Прощание славянки», от первой ноты до последней, как провожают с перрона тех, по ком скучать не станут. На площадке слушали молча.

— Продемонстрировал, — объявил Кузя двери. — Даром. До свидания.

— А взглянуть можно? — не сдался первый голос. — Мы бы оценили…

— Глядеть уговору не было, — отрезал Кузя.

Под дверь, шурша, въехала листовка. На лестнице затопали вниз, и голос, уже не такой бодрый, долетел к нам с пролёта:

— … Кирилл Андреевич, нашли. Играет, сами слышали. Показать не показал. Записывайте адрес…

Из окна я видел, как фургон развернулся у горки и уехал со двора. Плашки они сквозь дверь не увидели, увезли один адрес. Что на торгах гармонь поведу я, «Ладья» узнает только этой ночью у Книги, из моей заявки, — а кому продать, по доверенности решаю я.

Кузя поднял листовку, держась другой рукой за вешалку, — Жека посторонился, — и прочёл вслух:

— «Бесплатная оценка. Старинные вещи, антиквариат». — Он прищурился. — А покупают почём?

— За них не скажу, — ответил я. — А у нас с вами в доверенности записано: не дешевле пятисот тысяч. За эту цену я и отвечаю.

— Бесплатно оценят — дёшево и дадут, — рассудил Кузя своей меркой.

Он перевернул листовку, послюнил карандаш и вывел на обороте: «Сб., юбилей, в три» и приколол её к двери, под свои субботы.

На кухню он вернулся злой, плюхнулся на табуретку и уложил гармонь на колени.

— А кто чаще всех просил вас продать гармонь, Кузьма Прохорович? — спросил я. Кто годами ходит за вещью, тот часто и есть её человек.

— Эти тоже играть просят, — буркнул Кузя вместо ответа. — Все играть просят. Один Борька цену давал — и тот жмотился.

— Что за Борька? — уточнил я.

— Мухин. Толстый такой. Я у него на свадьбе играл, в восемьдесят третьем, ему ещё в Доме быта брюки сожгли. — Кузя дёрнул ремень гармони, как вожжи. — Сорок лет потом торговал: продай да продай, а сам копейки суёт. Сюда тоже приходил, я и его погнал, как всех. Вот Борьке и продай. Пусть хоть раз заплатит как следует.

Он помолчал и добавил с надеждой:

— Глядишь, и Борьку она так же повяжет, как меня.

Мухиных в городе много, а сожжённые брюки были одни. Когда у Книги записывали наш Дом быта, про них на весь зал орал Борис Палыч Мухин из Медного квадрата, старый продавец.

— Знаю такого, — кивнул я. — Торгует.

— Раз так, покупателя я тебе сам нашёл, — оживился Кузя. — Какие тебе тогда сто тысяч?

— Он вам всю жизнь давал дёшево, и вы с ним так и не сторговались, — возразил я. — А у меня на бумаге: меньше пятисот — никому. Пятьсот он выложит только при людях — и через меня.

Кузя посопел над доверенностью, отыскал на ней свою крупную подпись и сдался.

— Языкастый, — признал он почти с уважением.

Только обида — не довод. Кузя назвал Борьку со зла, чтобы наказать, а нужнее ли гармонь Мухину, чем любому другому, скажет число над его рукой. Повиснет оно, когда Мухин возьмёт гармонь, а она до торгов живёт здесь, у Кузи на груди. Заявку я понесу к Книге этой ночью, и без получателя её не примут. Значит, Мухин нужен здесь и сегодня.

— Позову его сюда, — решил я.

— Зови, — с удовольствием согласился Кузя. — Пусть по моим ступенькам полазит.

Мухину я позвонил с площадки: телефону хватило имени и фамилии.

— Борис Палыч, это Беляев, — начал я, едва он взял трубку. — Звоню по делу: Кузьма Прохорович Кокшаров продаёт гармонь.

Трубка помолчала и рявкнула:

— Кузя⁈ Продаёт⁈ Он же меня с порога гнал!

— Сегодня не погонит, — заверил я. — Приезжайте, Борис Палыч, гармонь вас ждёт.

— Еду! — проревел Мухин. — Адрес не диктуй, помню, откуда меня спускали!

* * *

Мухин ехал полчаса. Кузя всё это время сидел с гармонью на коленях, а я писал свои строки к листу лота. Плашку Хранительница перепишет сама, а за свои строки отвечаю я: напишу, в чём не уверен, — могу лишиться ступени.

— Откуда она у вас? — спросил я.

— С первой получки взял, — нехотя ответил Кузя. — В семьдесят третьем, в комиссионке на Вайнера.

Выходило, что мы с этой гармонью оба из комиссионки. Я написал: