Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 81

Ветров ещё раз взглянул на запись в Книге и уже собрался отойти.

— Герман Львович, — остановил я его. — Вы тогда сказали, что подумаете о моём предложении. Насчёт записей вашего отца.

Ветров помолчал, выпрямился над Книгой и ответил:

— Я подумал, Беляев. Приходите завтра в мастерскую. Расскажу всё, что знаю.

Глава 26

В десять утра Жека остановил «девятку» у старого купеческого дома в центре, и я пошёл к бывшей витрине на первом этаже. За стеклом на подставке по-прежнему стояла гипсовая розетка. Прохожие принимали её за лепнину на продажу, а Ветров ходил через неё на Аукцион.

Жека остался в машине, потирая поясницу после вчерашнего сундука. «Девятка» была его, прав у меня нет, так что весь день за рулём сидел он, и не из любезности. С середины месяца он всем объяснял, что больше не мальчик на побегушках у Кирилла из «Ладьи», и обогнать её людей считал своим личным делом.

Ветров открыл мне в длинном кожаном фартуке. Из нагрудного кармана торчали два шпателя и карандаш. Секундомер, которым он в прошлый раз отмерял мне час над отцовской книгой, висел на гвозде у двери. Ветров прошёл мимо и снимать его не стал.

— Ночью я прочёл вашу запись, Беляев, — заговорил он, ещё не предложив мне сесть. — Прочёл свою фамилию в строке «Получатель». Сундук вы мне нашли полезный. А тринадцатого вы сказали, что хотите знать, кого кофемолка уже связала, раньше, чем её кофе выпьет кто-нибудь ещё. «Ладья» тех троих тоже ищет. Пусть ищет без меня. Отцовское знание пусть будет у того, кто для меня уже дважды сделал больше, чем был должен, а не у «Ладьи», которая в книге отца карандашом подсчитывала чужие беды.

— Только это обмен знанием, — уточнил Ветров. — Не продажа. И прежде чем рассказывать, я хочу договориться о долге.

Он вытер руки о фартук, хотя они были чистые: о долгах Ветрову говорилось труднее, чем о потолках.

— В ночь «Смены» «Ладья» давала двести тысяч, а вы продали мне за сто восемьдесят: двадцать тысяч из своей доли оставили мне, — напомнил он. — С тех пор эти двадцать тысяч за мной. Сколько вы засчитываете за три случая?

Списать весь долг я мог бы, но Ветров принял бы это за подачку, а за подачку всего не рассказывают. Потребовать вместо денег отцовские записи целиком тоже не годилось. Отцовское не отдают, а чужого я не беру.

— Половину, Герман Львович, — назвал я. — Ваши три случая столько стоят.

Ветров вынул карандаш, развернул на верстаке сложенную смету и вывел на обороте столбик ровным чертёжным почерком.

— Десять тысяч закрыты. Остальное за мной, — подвёл он черту. — Я записал. У нас в семье долги записывают.

Смету он убрал в карман фартука, к шпателям. Такая бухгалтерия мне нравилась.

Он снял с крюка у двери чёрное драповое пальто, широкое ему в плечах.

— Отцовское. — Ветров перекинул пальто через руку. — Висит здесь с августа.

Из внутреннего кармана он достал записную книжку с ладонь, в клеёнчатой обложке, перетянутую аптечной резинкой.

— Большую книгу отец вёл для нашего Дома, а эту носил с собой и писал в ней, стоя в чужих прихожих, — рассказал он, снимая резинку. — В архив она не ходила. Я нашёл её после похорон, когда вешал сюда пальто. «Ладья» её не видела, и копии с неё нет.

На первой странице стояла одна-единственная строка, косым почерком, который я помнил по большой книге: «Кофемолка Н. Ш. Коле сказал. Смеётся».

— Отец сказал Коле, что от его кофе у людей меняются вещи, а Коля посмеялся, — сухо перевёл Ветров. — Кофе на весь подъезд был у него вроде ордена, а орден не снимают оттого, что мой отец ворчит в прихожей.

Он перевернул страницу и стал читать. Читал ровно и без выражения, будто это была смета.

— «Первый этаж, у лавки, Б. Платок пуховый: в нём не мёрзнешь. Было: чужим не давать. Стало: в нём о тех, кого рядом нет, — молчи. Болтлива. Сказал. Зимой молчит, летом наверстывает». — Ветров поднял палец от строки. — Каждому хозяину отец одним словом записывал его грех.

Будь старик приёмщиком у нас на Ильича, половина сдатчиков уходила бы от его окошка с диагнозом.

— «Третий этаж, с балконом, Г. Удочка: клюёт всегда. Было: не больше, чем унесёшь. Стало: в чужое ведро не глядеть. Завистлив. Сказал ему про новый зарок. Хозяин сломал удочку о колено», — прочёл Ветров тем же голосом и перевернул ещё страницу. — «Второй этаж, дерматин, К. Пятьсот. Гармонь: пока играет, у слушающих не болит. Было: играть на людях. Стало: попросят — играй даром. Жаден. Сказал — обругал меня. Играет. Ругается. Играет».

Тут я засмеялся вслух. Ветров не засмеялся и не поморщился. Он спокойно дождался, пока я перестану смеяться, и прочёл ещё одну строку, ниже, другими чернилами:

— «Июль. У Коли на поминках играл. Даром».

«Чем грешен, тем и свяжет» я прочёл ещё на задней обложке большой книги, а как это выглядит, увидел только теперь. Новый зарок запрещал хозяину ровно его грех. Колин кофе по субботам пил весь подъезд, а старик записал только три случая.

Зацепка стояла в последней строке. Отец Ветрова умер в августе, а в июле ещё записал, что третий играл на Колиных поминках. Значит, этим летом гармонист был жив и всё так же не брал денег.

Ветров стянул книжку резинкой и задержал её в руке.

— Кофемолку я выторговывал для отца, — признался он. — А он знал, что кофе из неё пить нельзя.

Расспрашивать я не стал и утешать тоже. Ответа он не ждал.

— По одной букве и этажу их теперь не найдёшь, Герман Львович, — вернулся я к делу. — Лавку у подъезда могли спилить, балкон застеклить, а дерматин сменить на железо. Кто где теперь живёт и кто жив, знает Клавдия Семёновна.

— Просить её я не стану, — ответил Ветров. — Неделю торга она мне до сих пор помнит и, если позволите, правильно помнит.

Три записи он переписал мне на чистый лист своей рукой, слово в слово, даже с отцовскими точками, а июльскую строку поставил под последней. Книжку он убрал в пальто, а пальто повесил на крюк.

— Дальше уж сами, — Ветров протянул мне лист.

Снять книжку на телефон я просить не стал. Отцовское он отдал ровно настолько, насколько решил сам, и мне этого хватало. Теперь три его строки лежали у меня во внутреннем кармане, а «Ладья» о них даже не подозревала.

— Отец бы вас записал, Беляев, — заметил Ветров уже в дверях. — Без греха.

— Это вы меня ещё плохо знаете, — усмехнулся я.

С крыльца я позвонил Шуваловой Клавдии Семёновне.

— Беляев? — узнала она по первому слову. — По телефону ничего не скажу, у нас аппарат спаренный, соседка снизу всё слушает. До двенадцати лежу, голова кружится. А в двенадцать ко мне участковая, давление мерить.

— Тогда в половине первого буду, Клавдия Семёновна, — пообещал я. — Как раз после давления.

* * *

До половины первого оставалось больше двух часов, и ждать мы поехали сразу на Шефскую: заодно посмотрю, не ходят ли к Колиному подъезду люди «Ладьи». Там Жека встал в конце дома, где был расчищен снег. Я доел бутерброд со смены и два часа продремал вполглаза. Никто из «Ладьи» к подъезду так и не подошёл. А у Жеки за это время спина разболелась так, что вылезать из машины он отказался наотрез.

— Я тут посижу, — простонал Жека, откидывая спинку. — Мне сегодня четвёртый этаж — как Эверест, только без шерпов.

На четвёртый я поднимался один. Дверь, обитая дерматином, открылась раньше, чем я дотянулся до звонка.

— Левую ногу бережёте, Беляев, — сообщила Клавдия Семёновна вместо «здравствуйте». — Я вас ещё с третьего этажа по шагу узнала.

Левый ботинок мне Гриша обещал растянуть, да так и не растянул. Выходило, что тесный ботинок служит вдове вместо глазка.

На кухне всё было как в прошлый раз: плита «Лысьва», календарь, так и не перевёрнутый с июля, и одна табуретка. Табуретку она отдала мне, а сама осталась стоять у плиты.

— Кофе не предлагаю, — предупредила вдова. — С июля молоть некому. — И без всякого перехода добавила: — Вчера двое под дверью скрипели. Ботинки одинаковые, голоса одинаковые, «Клавдия Семёновна» — и то одинаково. Одного такого вежливого я уже пустила, на свою голову. Хватит. Коля бы и того не пустил.