Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 79
Хозяйка вышла в сени и отперла. На пороге стоял старик лет семидесяти, в телогрейке поверх майки и в валенках, со снегом на шапке и стеклянной банкой груздей в руке. Я шагнул ему навстречу.
— Добрый вечер, — сказал я. — Вы на огонёк?
— Иду мимо, гляжу — огонёк, — забормотал старик и затоптался на пороге. — Дай, думаю…
— Восемь лет мимо ходил! — всплеснула руками Алевтина Степановна. — Через забор живёт, а дорогу забыл!
Я заглянул в комнату: Ромыч уже тянул Жеку за рукав и молча кивал на подоконник. Хозяйка своими глазами увидела, что умеет её фонарь, и он проснулся. Бледная плашка проступила, как снимок в проявителе, и стала чёткой. Слова на ней остались те же, только теперь плашку видели и ребята.
— Так над ним только что пусто было, — выдохнул Жека.
— Значит, вещи с плашками они забрали, — вполголоса заметил Серый. — А самое ценное проглядели.
Сосед тем временем без приглашения сел к столу, водрузил банку на клеёнку и сразу перешёл к делу.
— А столб всё одно на моей земле, — заявил он.
— На твоей? — вскинулась хозяйка. — Мой его по меже ставил, тридцать лет стоял! А ты через год после похорон выкопал да на два шага ко мне перекопал, думал, спорить некому! — Она помолчала и махнула рукой: — Сиди уж, раз зашёл.
Зарок я помнил: кто зашёл на огонёк, того не выпроваживать. Одно её «иди отсюда», и фонарь стал бы простой жестянкой. Но ещё когда она крикнула про восемь лет, я понадеялся, что гнать его она не станет: годы так считают, только когда ждут.
Хозяйка подкрутила фитиль, чтобы не коптил, и над её рукой загорелось «30». Только вторая цена: фонарь ей служил, но своим человеком она ему не была. Знал я и человека, к которому не ходит никто. Дерябин, старик-диспетчер, «Свердловск-Сортировочный, всю жизнь», сам говорил мне, что к нему одна пенсия ходит, и та на карточку. Его ходики объявляли гостей, которых у него не было, а в ночь на пятницу ушли с торгов к Зубаревой. Этот фонарь гостей не объявлял, он их приводил. Только числа над рукой Дерябина я не видел, так что пока это была догадка.
Алевтина Степановна посмотрела на фонарь, потом на меня и спросила:
— Ну, раз ты по вещам знаток, объясни: это он соседа ко мне привёл?
— Он приводит тех, кто давно не заходил, вы сами видели, — ответил я. — Есть у меня старик-диспетчер, всю жизнь на Свердловске-Сортировочном, и к нему давно никто не заходит. Заберу фонарь на комиссию, спрошу старика и приду к вам с ценой, а не сладится — верну. Цена будет за огонёк, а не за жесть. Пойдёт через наш магазин: магазину пятая часть, остальное вам.
Хозяйка долго смотрела на огонёк.
— Я его девять лет не зажигала, не для кого было, — сказала она наконец. — Пусть тому светит, кому тоже не для кого. — И добавила уже с хитрецой: — Своё чужим не отдают. А своему отдают. Он же на нашей станции работал, как и мой муж. Значит, свой.
— Я и без фонаря зайду, раз уж, — пообещал сосед и подвинул банку к середине стола.
Хозяйка тут же открыла грузди и нарезала хлеба, и мы вчетвером умяли полбанки, пока сосед рассказывал про столб.
Расписку я написал её ручкой, на её имя целиком: «Шерстобитовой Алевтине Степановне». Фонарь она погасила сама, одним поворотом фитиля, и завернула в полотенце. До машины у Горбуновой Серый вёл нас по нашим же следам, уже без компаса. Пестову я позвонил из машины, пока Жека прогревал мотор.
— Завтра в десять я у вас, Тимофей, — предупредил я.
— Приезжайте, — согласился Пестов. — Я и соседку позову: при свидетеле и откроем.
Ночь я отсидел в магазине. В полночь Жека привёз к витрине деда, и я, пока гасил лампу, спросил Грачёва про самовар.
— Сказал же: не на ходу, — буркнул дед и шагнул в стекло.
— Тогда за чаем, Пётр Ильич, — предложил я ему в спину. — Самовар у нас есть.
Погашенный фонарь до утра простоял на полке за прилавком, между табуреткой и утюгом. В девять, сдавая смену, я рассказал Ларисе про фонарь и про сундук.
— С сундука тебе в кассу ляжет сто тысяч, — подсчитал я. — Пятая часть от пятисот, и это по нижней цене.
— Сто, — повторила Лариса и записала в тетрадку карандашом.
— Ручкой обведу, когда хозяин подпишет, — добавила она. — А фонарь этот в витрину не ставь, Беляев. Мне только налоговой на огонёк не хватало.
— Он у нас не задержится, — пообещал я. — Есть старик, к которому давно никто не заходит. Сперва спрошу его.
В десять мы с Жекой и Ромычем поднялись к Пестову. Обоих я взял на всякий случай: Пестов съезжал, а сундук в новостройку не влезал. Коробок в прихожей стало вдвое меньше. Соседка, как Пестов и обещал, уже стояла у сундука, в халате и тапках, с основными очками на носу.
— Я за очками, — сообщила она. — И узнать, что за проба такая. Тимофей молчит, как партизан.
Пестов поднял крышку. На дне лежали её запасные очки. Вчера по стеклу шла трещина наискось. Теперь оно было целым, и дужка срослась. Синяя изолента, которой её обматывали, лежала рядом, смотанная в аккуратный рулончик. Ромыч, который сам видел эту трещину, тихо присвистнул.
Пестов взял очки, согнул дужку, разогнул, проверил стекло на свет и отдал соседке. Сам он ещё долго разглядывал сундук.
— Значит, не бабка по ночам штопала, — признал он. — А мы-то всей семьёй думали, она до утра с иголкой сидит.
Соседка сняла основные очки, надела запасные и прочла через всю прихожую мелкую надпись на коробке у двери:
— «Не кантовать». — Она сдёрнула очки и надела снова. — Тимофей, да запасные-то лучше основных стали! Это что ж, и основные теперь сюда?
— А потом фен, — пошла она загибать пальцы. — Потом машинку у этой, с пятого, а то строчку не держит. А у соседей снизу ещё и телевизор рябит. Тимофей, телевизор-то влезет? — И она деловито прикинула на глаз ширину сундука.
— Одну вещь за ночь, — напомнил я Пестову, а не соседке. — И только чужую, иначе чинить перестанет.
— Так у меня всё чужое! — обрадовалась соседка. — Фен невесткин.
— Бабка так соседям и отвечала, — вспомнил Пестов. — Несите по одной, а своего я туда не кладу. У неё очередь была, как в поликлинику.
Он оглядел сундук от ручки до ручки.
— Подписать подпишу, раз обещал, — рассудил Пестов. — Но одной ночи мне мало. Пусть до тридцатого каждую ночь доказывает, что чинит. Своё класть нельзя, значит, будем класть соседское, по одной вещи. Сундук уберу в гараж, гараж у меня во дворе, до конца месяца за мной. Ключ у меня, кладу я сам.
— И ещё, — добавил я. — Если придут к вам «от Гриши» с номером бабушкиной квитанции, то это не от Гриши. До тридцатого сундук никому не продавайте, а таким и не показывайте.
— Гриша ко мне без всяких квитанций заходит, — хмыкнул Пестов. — Понял. А покупатель где? Вы говорили, найдёте сам.
— Сейчас и найду, — пообещал я.
Кто всю жизнь чинит чужое за деньги, я знал. В ночь на третье ноября Ветров, купив «Смену», сказал мне над ней: «Руки мои вернут вещи всё, кроме того, чего я не знаю». А сундук возвращал вещь целой, даже если мастер не знал, как её чинить. Телефон, как он умеет, соединил меня с Ветровым по имени и фамилии.
— Герман Львович, Беляев, — представился я. — Есть вещь для реставратора, рабочая. Решать надо сегодня.
— Если позволите, продиктуйте адрес, — ответил Ветров. — Буду минут через двадцать пять.
Ветров уложился в двадцать минут: под окном встал старый чёрный «Мерседес».
— Ничего себе реставраторы ездят, — шепнул Жека.
Я протиснулся между коробками к двери и, едва Пестов отпер, первым поздоровался с гостем:
— Быстро вы, Герман Львович.
— Простите за вид. — Ветров кивнул на рукав в белой пыли. — Я прямо с лепнины, у меня там потолок до весны.
Работа до весны у такого мастера — может, и аванс немалый, прикинул я. Тогда деньги Ветров найдёт.
Плашка была яркая, а Ветров разбуженный, так что прочёл он её сам. Потом наклонился над сундуком и, ничего не трогая, осмотрел гвозди, петли и замок.
