Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 7

— Запишите меня на табло, — заявил я.

Надежда Аркадьевна отложила перо.

— Сто очков на вашем счёте и вещь с плашкой, которую вы вправе выставить лотом, — перечислила она. — Тогда будет и строка.

Ста очков у меня не было, только двадцать одно. Не было и вещи с плашкой. «Паркер» ушёл к Денису, у меня остался лишь оттиск, а оттиск лотом не выставишь. Вещь ещё надо было найти.

— У новеньких ста очков долго не бывает, — заметила Надежда Аркадьевна.

— Будут, — возразил я.

Она задержала на мне взгляд. Я попрощался и открыл дверь в коридор.

— До завтра, Максим, — сказала она мне вслед. Льда в её голосе уже не было.

Через двадцать шагов под жёлтыми лампами я переступил раму витрины и вернулся в магазин. Пахло старой «Бирюсой» и пылью.

Телефон на стойке всё ещё снимал. Я остановил запись и промотал её назад. Коридора на ней не было, только витрина: тёмное стекло, подсвечники, пыльный самовар. Вот я перешагиваю раму, подхожу к стеклу и пропадаю в нём. Тридцать пять минут витрина стоит без меня, только в углу экрана бежит счётчик. Потом я так же выхожу из стекла и иду к стойке, прямо на камеру.

Я отмотал запись к тому месту, где пропадаю в стекле, и стал листать её покадрово. На одном кадре я заношу ногу у самого стекла, а на следующем меня уже нет, хотя счётчик в углу идёт ровно, без скачка. Середины у этого шага не было.

По спине пробежал холодок — тот самый, который я пятнадцать лет ловлю, когда переворачиваю вещь донцем вверх и нахожу клеймо.

Положив телефон, я оглядел магазин: стойку, полки с чужим хрусталём, витрину с пыльным самоваром. Возьму Молоток — торги встанут прямо здесь, за этим стеклом, и не на тридцать ночей, а до следующего ноября. Сюда понесут вещи, сюда придут за ними те, в чьих руках им самое место, как этой ночью старик за своим голосом, и под каждым заключением будет стоять моя фамилия.

Потом я посмотрел на свою правую руку. Сегодня я её первым не протянул Гладких. Будет на чёрном табло и фамилия Беляев, и пусть у Гладких глаза сами за неё цепляются. А там она встанет и выше «Ладьи», и Молоток из футляра возьму я.

Глава 3

Лариса открыла магазин своим ключом ровно в девять. Первое ноября, воскресенье. Но воскресений у Ларисы не бывает: у неё бывают дни с выручкой и дни без. Она вошла, стряхнула с воротника морось и посмотрела на меня, на стойку и на калькулятор, будто он за ночь мог наделать долгов.

— Акт. — Она протянула руку за ручкой.

Я положил акт на стойку, а ручку не дал.

— Сначала прочитай, — попросил я.

Я ни разу не просил её читать акт. Акты она складывала в синюю папку не глядя. Папка давно не закрывалась и держалась на аптечной резинке. Только зарок теперь был мой: что проступило под строкой, другая сторона читает до подписи.

— Что ты натворил? — Лариса подняла на меня глаза поверх очков.

— Там всё написано. — Я указал на акт.

Она вздохнула так, как вздыхают на кассе, когда стоящий впереди достаёт кошелёк с мелочью, и начала читать. Прочитала строку про оборудование — кивнула. Про запасы — тоже. На строке «Лампу в витрине не выключил, хотя Лариса просила» хмыкнула. Дочитала до «Позавчера пнул холодильник по левой стенке. Вмятину внизу оставил я», молча положила акт, ушла в подсобку и присела перед «Бирюсой» на корточки. Потрогала вмятину пальцем с дорогим маникюром, вернулась и взяла акт снова.

«Пачку „Юбилейного“ из шкафа Ларисы съел я. Не мыши. Мышей у нас нет».

Лариса издала звук, будто в ней что-то лопнуло. Ещё один. А потом захохотала до слёз, согнувшись над стойкой и колотя ладонью по акту.

— Мышей… — выговорила она. — У нас… нет!

И икнула.

— Нет, — подтвердил я. — Три дня ты на них грешила, а они ни при чём. Нехорошо получилось. Мне перед ними стыдно.

— Пять лет… — Лариса замахала на меня рукой и снова икнула. — Пять лет пишешь «оборудование без повреждений». А тут сознался. Во всём. Даже в печенье!

— Особенно в печенье, — согласился я.

Пока она икала, я радовался, что ночью её здесь не было. Строки эти проступили сами, моим почерком. Пусть думает, что у приёмщика в три часа ночи проснулась совесть.

Лариса налила воды из чайника, выпила залпом и задержала дыхание. Не помогло.

— Лампу прощаю, — проворчала она. — Вмятину тоже: «Бирюса» после неё тише гудит, я заметила. А «Юбилейное»…

Она полезла в сумку, достала кошелёк, а из кошелька чек, сложенный вчетверо. Лариса хранит чеки, как другие хранят письма от первой любви.

— «Монетка», четверг, — прочитала она. — Сто двенадцать рублей. Вычту.

— Из зарплаты? — переспросил я.

— Из совести, — бросила Лариса. — Но через зарплату.

Она расписалась, я расписался. В папку акт на этот раз не попал: Лариса сунула его в сумку.

— Дома перечитаю. — Лариса снова икнула.

* * *

На остановке я зачем-то пересчитал деньги, как будто за ночь их могло стать больше. Не стало. Две тысячи восемьсот двадцать рублей в правом кармане, ноль в левом. К десятому ноября хозяйке нужно восемнадцать тысяч, а её племянник из Серова, судя по последнему звонку, уже примерял мой диван. Зуб ныл ровно, как жилец, который не платит и съезжать не думает. Жизнь была та же, что вчера утром: комната, долг, зуб.

Только вчера утром ночь была для меня просто сменой. А теперь у неё был жёлтый коридор за витриной и счёт у меня перед глазами. Двадцать одно очко, следующая ступень — на сорока. Всю дорогу в маршрутке я смотрел на это «на 40». В детстве так разглядывал ещё не распакованную жвачку «Турбо». Какая машина окажется на вкладыше?

Дома я упал на диван и проспал до вечера без снов. Даже зуб, кажется, спал.

* * *

Лариса позвонила в семь, когда я варил пельмени.

— Спишь? — Она даже не поздоровалась.

— Уже нет, — отозвался я.

— Тогда слушай, — продолжила она. — Днём приходил один из «Ладьи». Молодой. Кирилл Лаврентьев, визитку оставил. Костюм как влитой, а говорит, будто рекламу читает.

Я выключил газ под пельменями: «Ладья» — наутро после вчерашнего.

— Какую рекламу? — насторожился я.

— «Мы заходим в локацию». Это он про Уралмаш. «Оптимизация ассортимента». Это он про мой магазин, — сказала Лариса.

Я хмыкнул. Уралмаш, конечно, много чем бывал: соцгородом, заводом, районом, словом из новостей девяностых. Локацией он не бывал ни разу.

— И что он у тебя оптимизировал? — спросил я.

— Всё старьё, — ответила Лариса. — Оптом, не глядя. Хрусталь, сервиз «Мадонна», книги, лампы, подсвечники из витрины. Шестьдесят тысяч наличными, я два раза пересчитала. Полки пустые, подчистую.

— Тот хрусталь, который мы четыре года не могли продать? — уточнил я.

— Свой, выкупленный. И три уценки, — подтвердила Лариса.

Лариса помолчала. В трубке щёлкал калькулятор.

— Я сначала обрадовалась. — Она вздохнула. — Шестьдесят — за то, что я и за тридцать отдать не могла. А потом он попросил самовар.

— Какой самовар? — спросил я.

— Из витрины. Мамин. — Голос у неё стал на полтона ниже. — Мамин. Не продаётся. Я так ему и сказала. А он мне: «Услышал вас, вернёмся к вопросу». Макс, это что значит — «вернёмся к вопросу»?

— Это значит, что вернётся, — пояснил я.

— Мне касса нужна, — призналась Лариса. — Касса, понимаешь? Мне к тридцатому четыреста тысяч отдать — за аренду и по кредиту. А от этих денег мне почему-то не по себе. Москва за так не платит.

— Не платит, — отозвался я.

— И про тебя спрашивал: кто у меня по ночам сидит, — добавила Лариса. — Я сказала: сидит, кто надо.

И положила трубку.

Этот хрусталь я четыре года переставлял с полки на полку. За всё, что забрал Кирилл, никто не дал бы шестидесяти тысяч. Московский дом, где лоты идут на миллионы, не поедет на Уралмаш за сервизом «Мадонна». Когда скупщик берёт у тебя всё оптом не глядя, ему не нужен твой товар. Ему нужно, чтобы ты привыкла брать у него деньги. А когда привыкнешь, он вернётся за тем, что ему действительно нужно, — за самоваром.