Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 66

Первым из-за стола поднялся Борис Палыч Мухин, толстяк с медным квадратом на лацкане. Он обошёл мотор, наклонился к плашке, прочёл и вдруг затрясся так, что значок запрыгал.

— «Ветерок»! — Мухин ткнул пальцем в плашку. — С первого рывка! Да я свой «Ветерок» на Шарташе каждое лето дёргал, с восьмидесятого года! Он у меня с первого рывка только глох!

За ним покатились со смеху седые старики Медного квадрата, сосед Мухина с перстнем стучал ладонью по столешнице, и в зале начали оборачиваться. Эдик у моего плеча набычился было за свой мотор, да и сам хмыкнул: смеялись от удовольствия.

Мухин отсмеялся, обошёл мотор ещё раз и похлопал его по кожуху.

— Только мне-то он на что, приёмщик? — прогудел он. — У меня калоши.

Калоши у Мухина были не простые, я сам читал их плашку: в них по воде ходят, как по земле.

— Калоши вас одного по воде носят, Борис Палыч, — усмехнулся я. — А «Ветерок» и лодку с гостями на тот берег увезёт.

Мухин замолчал и перечитал плашку, теперь уже до самого зарока.

— А знаешь, Беляев, ты меня заинтересовал, — протянул он. — Когда твой «Ветерок» выставляют?

Приёмщиком он меня на этот раз не назвал.

— Этой ночью, — ответил я. — С кафедры, и веду его я.

— Мужики! — Мухин развернулся к своему столу. — А ведь я на эту штуковину поставлю!

Стол Медного квадрата загудел уже о деле: сосед с перстнем выспрашивал, потянет ли «Ветерок» лодку на четверых, и к плашке потянулись головы через весь стол. За столом «Ладьи» Кирилл оторвался от своих бумаг и смотрел в нашу сторону.

В первые ночи, когда фамилия Беляев только появилась на табло, этот стол смеялся надо мной. Теперь эти же люди собирались бороться за мой лот, а «Ладья» смотрела на это через проход, и улыбки я не прятал.

Глава 21

За столом Медного квадрата Мухин всё ещё поглядывал на Эдиков «Ветерок», когда Надежда Аркадьевна, Хранительница Книги, ударила рабочим молотком по кафедре, и зал стих. Открытые торги в ночь на пятницу начались. Первые лоты она вела сама, сухо и быстро, как завуч на линейке. Три моих лота стояли в её списке последними.

После двух лотов других продавцов на помост вышел Кирилл Лаврентьев из «Ладьи». Его Дом выставил восемь лотов подряд. Похоже, это были вещи, которые фургон скупил по пригородным дворам и которые успели проснуться. Кирилл выносил вещь, Хранительница читала лист, из зала звучали две-три ставки, и он, не раздумывая, отдавал вещь за верхнюю. Ни одной вещи он не показал в деле и ни над одной не думал дольше вдоха. Короб из бересты, ребристая доска, которой раньше катали бельё, ковшик с вмятиной уходили минуты за три каждый. Четвёртой он вынес прялку с трещиной на колесе.

Передача состоялась. Провёл: Лаврентьев. +18 очков.

Эдик Сысолятин в первом ряду побелел и вцепился в колени. Соседкину прялку из Монетного он опознал ещё до торгов, у стола «Ладьи». Теперь её продали у него на глазах, и продали люди, которым он сам называл посёлки. Сказать он не мог ни слова, потому что молчать в первом ряду было моим условием.

Я досчитал до конца. Восемь строк, и каждая вышла ровно по плашке, ни очком больше. «Ладья» брала числом и скоростью: пока я поведу один лот, она продаст пять. Только ни одна её вещь не ушла дороже, чем стоит в руках случайного человека. Правильные руки для своих вещей «Ладья» даже не пыталась найти и просто продавала тому, кто больше заплатит.

— Дом быта, — объявила Хранительница. — Ведёт Беляев.

Кирилл отнёс последнюю вещь к столу покупателя и сел к своим, и я поднялся на помост. За кафедру меня пускала пятая ступень, «Вести чужой лот».

— Ковёр, мотор, ходики, — назвал я порядок своих лотов. — Ходики последними. Пока они идут, кукушка кукует на каждого, кто входит в зал, а встречать его по зароку мне. Под конец ночи входят реже.

— Принято, — согласилась Хранительница.

Она забрала Книгу с кафедры и перенесла её к краю помоста.

— Дальше торги ведёте вы, Беляев. — Хранительница протянула мне рабочий молоток ручкой вперёд и кивнула вверх, на стеклянный футляр над кафедрой. — А этот достанется в тридцатую ночь. Кому — покажет табло.

Там висел Молоток, ради которого соберутся все Дома города.

— Вот и поглядим, кому, Надежда Аркадьевна, — усмехнулся я.

Связка ключей у неё на поясе звякнула, и другого ответа я не дождался.

Рабочий молоток оказался тяжелее, чем выглядел из зала, а ручку ему вытерли ладонями до желтизны. Им я закрываю чужой лот только здесь, на торгах Аукциона. А Молоток из футляра даёт хозяину право весь год открывать свои торги у своих дверей, даже когда Аукцион уйдёт из города. К таким дверям сами тянутся вещи с плашками. Я хотел, чтобы весь год вещи шли к своим людям через мой прилавок, а не в скупку «Ладьи», которая сгребает всё подряд. За нашим столом у колонны сидели Гриша Шарипов и Валентина Петровна Горохова. Завтра они лишатся своих мастерских в Доме быта. А если Молоток достанется «Ладье», люди с проснувшимися вещами потянутся к её скупке, мимо наших мастеров.

Пока же я стоял за чужой кафедрой с чужим инструментом и точно знал, что умею им работать. Меня распирал азарт, как в первый рабочий день, когда мне дали лупу и вещь, за которую отвечал я один.

Помощники в чёрном, которые подают лоты, принесли от стола Медного квадрата скатанный ковёр и раскатали его на помосте оленями к залу. Хранительница прочла от Книги:

— Лот на двадцатую ночь. Ковёр. Хозяин — Сысолятин, не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев.

Над помостом во весь зал повисла плашка:

Что делает: пыль на нём не копится.

Зарок: на стену не вешать.

Вторая цена: 11 очков.

— Как это — на стену не вешать? — громко удивилась женщина за дальним столом. — У меня такой же всю жизнь над диваном висит!

В зале засмеялись.

Подержать край ковра подходили по одному, с кивка помощников. Подошли две женщины, одна от прохода, другая из-за дальнего стола, потом парень с галстуком набок и сам Мухин. Над каждой рукой горело «11», вторая цена, и тридцати очков, всего Именного курса, не загорелось ни над одной рукой. Своего человека среди подошедших ковёр не нашёл.

Я мог снять лот. Тогда ковёр вернётся в гараж к Эдиковым тазам, а найти ковру его человека Эдик, который плашек не видит, не сможет. Оставалось продать честно, не дешевле восьми тысяч, тому, кому ковёр нужен по делу. Для такого случая вторая цена и существует, а доверенность Эдика отдала это решение мне.

— Ставки, — пригласил я.

— Восемь тысяч, — предложила женщина у прохода.

— Десять, — перебил парень с галстуком набок.

Мухин уже сидел на месте и не ставил. Он крутил в пальцах связку ключей, а с кольца у него свисал брелок с оленем, точь-в-точь с радиаторной решётки «Волги». Олень был стёрт пальцами до блеска и висел на этом кольце, видно, не один десяток лет. Похоже, «Волга» у Мухина до сих пор на ходу.

— Борис Палыч, — окликнул я его с кафедры, — «Волга» у вас та самая, с которой олень?

Мухин перестал крутить ключи.

— С семьдесят девятого года! — гордо подтвердил он. — И менять не собираюсь!

— Тогда я вам к ней пару нашёл, — предложил я. — Постелите в гараже перед машиной. Пыли на нём не будет, а у вашего оленя появится компания.

Мухин перевёл взгляд с ковра на брелок и вдруг потряс им над головой.

— На стену, значит, нельзя, — рассудил он. — А под «Волгу» в самый раз, ей и ковёр положен. Двенадцать тысяч!

Старики Медного квадрата засмеялись. Сам Мухин даже не улыбнулся: он ждал, перебьёт ли кто. Больше никто не дал.

— Мухину, за двенадцать тысяч. — Я ударил.

Молоток стукнул коротко, отдача ушла в локоть, и кафедра гулко ответила под ладонью. Первый лот с кафедры я закрыл сам.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +11 очков.