Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 50
Предмет: пишущая машинка «Любава».
Свойства предмета
Что делает: кто на ней печатает, не ошибётся ни в одной цифре.
Зарок: напечатанное не подчищать и не забивать.
Вторая цена: 30 очков.
Именной курс: 75 очков.
На приёмке я каждую вещь кручу и разглядываю, и Гладких сто раз видел меня за этим у себя в отделе. Лишний взгляд на машинку ему ничего не скажет, а лицо у меня было то же скучное, с каким я в субботу ночью стоял у помоста. Я глянул на клавиши «Следом».
Сверху лежали руки «Ладьи», три пары, свежие и торопливые: кто-то перебирал клавиши, будто пересчитывал. Под ними шёл долгий плотный слой, одни и те же женские руки, тысячи раз. Ногти у неё были коротко острижены, на среднем пальце бугорок от ручки, а ребро правой ладони было в фиолетовых разводах штемпельной краски. Печатала она вслепую, всеми десятью пальцами, и по верхнему ряду, где цифры, била чаще, чем по буквам. Я моргнул, и руки погасли.
Машинка всю жизнь простояла в конторе, где на каждой бумаге печатают сумму и ставят печать. Таких контор за годы работы у меня в записной книжке набралось несколько, но подумал я сразу про риелторов с Уралмаша: на расписках за квартиры одна неверная цифра стоит им клиента. Рук на вещах Гладких, насколько я знал, не видит, и этой нити у него нет.
Лыжи и зеркальце я посмотрел быстрее.
Предмет: лыжи «Карелия».
Свойства предмета
Что делает: на лыжне на них держится тот, кто встал впервые.
Зарок: самому на них не ходить, если уже умеешь.
Вторая цена: 25 очков.
Именной курс: 60 очков.
Лыжи были неезженые, с родными креплениями, и ещё пахли заводской смазкой. У тренера секции или хозяина проката такие окупятся за первый же сезон новичков.
Предмет: зеркальце в мельхиоровой оправе.
Свойства предмета
Что делает: показывает тебя таким, каким тебя видят те, кто знает о тебе правду.
Зарок: не прихорашиваться перед ним.
Вторая цена: 40 очков.
Именной курс: 95 очков.
Эмаль на оправе целая, мельхиор без вмятин. Вот это вещь! Поднеси её Гладких — он бы себя не узнал. Делом такое зеркальце не окупится никому, оно для одного человека. На приёмке я не проверил, поднимает ли «Ригонда» танцевать, держат ли лыжи новичка, не ошибается ли «Любава» и не врёт ли зеркальце. Пока всё это я знал только по плашке. Свой «Зенит» на шее я при Гладких даже не тронул: «Ладье» незачем знать, что умеют мои оттиски.
— А теперь вы мне объясните, Станислав Игоревич, зачем «Ладье» сдавать вещи ко мне, — потребовала Лариса. — У вас своя скупка на этой же улице.
— Объясню, — ответил Гладких. — По таким ценам их не купят ни у нас в скупке, ни у любого перекупщика. Если Максим их продаст, то только своим способом. Я хочу посмотреть, кому он их продаст. Посижу у вас до закрытия, если позволите, а что увижу, проверю потом сам. Не продаст — вечером заберу коробки, и «Ладья» ничего не потеряет.
Строка часов у него под лацканом так и не сдвинулась с сорока семи минут. Не соврал он ни словом. Говорил он всё вслух нарочно: про мою шариковую он знал, а ручка проявляет только то, что человек утаил. «Проверю потом сам», по моей прикидке, значило табло: ночью он глянет, на сколько выросла строка нашего Дома. Точно не сочтёт, туда ляжет и мой утренний пробник, но по скачку прикинет, нашёл ли я вещам своих людей. А раз он собрался сверяться с табло, значит, очки эти вещи ещё дают: в этом году за них никто ничего не получал.
— Сто пятьдесят тысяч. — Лариса защёлкала калькулятором. — Двадцать процентов — тридцать тысяч. Мне, за один день и без единой своей копейки. А вам-то какой резон мне тридцать тысяч дарить?
Гладких пожал плечами.
— Это недорогая плата за урок, — ответил он. — Урок мне сейчас нужнее, чем «Ладье» эти четыре вещи.
Тридцать тысяч Ларисе заплатит покупатель, а очки за четыре вещи «Ладьи» лягут в строку нашего Дома. В гонке за Молоток это дёшево, если к ночи тридцатого, когда решится, чей он, «Ладья» будет знать мой способ. Гладких посчитал это ещё до того, как вошёл в дверь.
— Цену в квитанции окончательно принимает магазин, Станислав Игоревич, — напомнил я. — Можем и не принять.
— Можете, — согласился Гладких.
По закону комиссии дешевле записанного магазин продавать не вправе. Лариса ничем не рискует, а я рискую днём и провалом на глазах у «Ладьи». Зато у меня в книжке есть люди, которым три из этих вещей в их деле стоят дороже рынка и по карману сегодня: риелторы, банкетный зал, прокат. Те ли это люди, я увижу по числу над рукой, но не при нём. Зеркальцу человека у меня нет, а искать надо такого, у кого найдутся двадцать четыре тысячи. А за всё вместе по именному курсу — триста пятьдесят очков. Гладких сам привёз их в наш магазин, остаётся найти вещам своих людей. Покупателей он увидит. Числа над их руками — нет. За возможность посидеть у кассы я бы столько не отдал. А он, похоже, готов, так что условие ставлю я.
— Продаю, — решил я. — С одним условием. Впишу его сюда своей рукой.
Я достал свою шариковую и, проговаривая вслух, вывел под перечнем вещей:
— «Сдатчик видит продажи: кому и за сколько — у кассы. Магазин не раскрывает, как подбирает и проверяет покупателей, и не даёт их контактов».
— Без продаж мне смотреть не на что. — Гладких наконец вынул руку из кармана, но только затем, чтобы достать свою ручку. — Принимаю.
В графу оценки я вписал те же четыре цены и провёл под последней ценой черту до края листа, как всегда. Под чертой не проступило ни строки: всё, чего Гладких хотел от сделки, стояло в самой квитанции, в моём условии.
Гладких расписался за сдатчика. Лариса придвинула квитанцию к себе, прочла моё условие и постучала карандашом по слову «контактов».
— Кому — увидите, — отрезала Лариса, глядя на Гладких. — Это пожалуйста. Больше у меня тут смотреть не на что.
Она расписалась за магазин, достала из-под прилавка свою тетрадку и открыла её на странице, где у неё было выведено «Мимо графьёв».
— А ты, Беляев, слушай. — Лариса приписала внизу страницы строчку. — Что выручишь сверх ихней цены, с того половина магазину. Так вот, моя половина — твоя.
— Принято, Лар, — ответил я. Мне стало тепло, хотя до первого покупателя было ещё далеко.
— Куда мне сесть, чтобы не мешать торговле? — спросил Гладких.
Я взял стул из-за прилавка и поставил его у окна. Гладких к витрине, где на полке стоит самовар Тамары Павловны, я не повёл: к нашей двери на Аукцион «Ладье» и днём подходить незачем. От окна видны вход, прилавок и касса, а подсобки и двора не видно.
— Здесь, Станислав Игоревич, — показал я.
Гладких сел, оглядел магазин и, похоже, всё понял.
— Вот и сидите. — Лариса взяла наконец свой остывший чай. — Мне вас отсюда как раз хорошо видно.
Записная книжка лежала у меня в нагрудном кармане рубашки, потёртая, в клеёнчатой обложке, с телефонами всех, кто за мою приёмку хоть раз приходил в магазин за вещью, а не с вещью. Я ушёл в подсобку и прикрыл за собой дверь. Ну что ж, Станислав Игоревич, смотрите внимательно. Я открыл книжку на странице, которую наметил ещё над машинкой, и набрал первый номер.
Сегодня выйдут еще 2 главы!
Глава 16
Гульнара Рафаэлевна Шайхутдинова, риелтор, взяла трубку со второго гудка.
— Гульнара Рафаэлевна, здравствуйте, это Максим Беляев, оценщик из комиссионного магазина, — представился я.
— Беляев, оценщик? — переспросила она. — Это вы мне про тётину мебель всю правду сказали? Помню. Говорите быстрее, Максим, у меня в два подписание.
— У меня в магазине на один день конторская пишущая машинка «Любава», как новая, — начал я. — Под вашу работу. Возьмите с собой лист, на котором ваши люди чаще всего ошибаются, и напечатайте его на ней сами.
