Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 5

У стола впереди помощник в чёрном кивнул толстяку с медным квадратом на лацкане. Толстяк снял ботинки, натянул прямо на носки старые чёрные калоши с малиновой байкой внутри — у деда такие стояли в прихожей — и, кряхтя, влез на табурет у оцинкованной ванны с водой. В таких бабушки стирали бельё. Такие ванны я принимал на комиссию раз пять и знаю, что дно у них плоское и больше там ничего нет.

Толстяк шагнул с табурета — и встал на воду. Вода под калошей прогнулась, как батут, и подкинула его вверх. Он охнул, взмахнул руками и запрыгал по ванне. Вода пружинила под калошами, от каждого шага разбегались круги, а он подлетал всё выше, и лицо у него было как у мальчишки на ярмарке. На третьем прыжке калоша ушла вбок, и он сел прямо в ванну. Вода взметнулась через край, окатила помощника и пол на метр вокруг. Толстяк застрял: колени у подбородка, калоши торчат над бортом.

Что он сказал, я пересказывать не буду. Судя по словам, малиновые пиджаки в девяностые выражались точно так же. Помощник выслушал всё до конца, не моргнув, и пошёл за тряпкой.

Я стоял с открытым ртом. Всю жизнь я в любой вещи ищу подделку. Тут искать было негде. Дно ванны я видел сквозь воду до последней вмятины, толстяка — со всех сторон. Ни стекла, ни лески, ни подставки. Когда рот у меня наконец закрылся, первой мыслью было: почём?

Толстяка вытаскивали за локти двое седых с такими же медными квадратами на лацканах. Сытые, в добротных пиджаках, они смотрели вокруг так, будто им здесь все что-то должны. Калоши чавкали.

У стены, за столом попроще, держались парни с тремя полосками на значках, как на спортивном костюме. В кожанках поверх олимпиек они смахивали на перекупщиков, а значок, похоже, подбирали под гардероб. Один, со жвачкой за щекой, потянулся к серебряной табакерке на соседнем столе. Другой помощник в чёрном просто на него посмотрел, и парень убрал руку в карман, будто и не тянулся. Вещи здесь трогали только с кивка людей в чёрном.

— За сколько табакерка уйдёт? — спросил кто-то у стола рядом.

— Тысяч за двести, если Медный квадрат не упрётся, — ответил ему сосед и кивнул на седых с медными значками. — А очков даст двадцать пять, не больше.

Ближе к помосту за своим столом собрались одни молодые, в костюмах как влитые, с белыми шахматными ладьями на лацканах. Тут и гадать было нечего: люди «Ладьи». Люди «Ладьи» смотрели на зал, как на дешёвый лот, который берут разве что оптом.

— Дневной филиал со скупкой ставим, — говорил один другому. — Старушки тут непуганые.

— Самый голодный Дом, — буркнул кто-то за соседним столом. — Теперь и днём под себя подгребут.

Про филиал я читал ещё в новостях, а про скупку там не было ни слова. Выходит, «Ладья» пойдёт и к тем бабушкам, что носят свой хрусталь к нам на Ильича. Дом, выходит, — это стол со своим значком: Медный квадрат, полоски, «Ладья».

У соседнего стола двое гадали, что умеет кофемолка, которую Ветров со второй строки табло летом купил у какой-то вдовы на Эльмаше. Мимо этой кофемолки, говорили, прошёл весь город.

У отдельного стола я поравнялся с Надеждой Аркадьевной. Под стеклом на нём стоял берёзовый ковш с утиной головой, какие висят на стене в каждой второй бане под Сысертью. По первой цене я дал бы за него тысячи три, и то если резьба ручная. Плашка над ним:

Что делает: кто выпьет из ковша, тому до рассвета везёт — в игре, в споре, в сделке.

Зарок: раз в месяц. Выпьешь чаще — удача уйдёт из ковша.

Вторая цена: 90 очков.

Именной курс: 160 очков.

— А этот когда выставят? — поинтересовался я.

— Ковш выставят на пятую ночь, — отозвалась Надежда Аркадьевна, не сбавляя шага.

Удача до рассвета, в любой сделке! Дать Денису глотнуть перед встречей с Виталиком, и тот сам доплатит за полочку. Вот это ковшик!

У самого помоста, под стеклянным колпаком, стояли деревянные шахматные часы с двумя циферблатами и двумя кнопками, какие стояли в любом Доме пионеров. Плашка над ними:

Что делает: замедляют время, пока идёт твой ход.

Зарок: не больше часа в сутки. Пересидишь — постареешь.

Вторая цена: 400 очков.

Именной курс: 560 очков.

У меня мурашки пошли по затылку. Полжизни я оцениваю часы, которые время меряют. А эти его замедляли.

— Часы — на Большие торги, в тридцатую ночь, — сказала Надежда Аркадьевна уже у помоста, перехватив мой взгляд.

А у меня застряло «постареешь». На сколько — плашка не говорила.

К столу «Ладьи» подошёл Гладких. Загар на нём был тот же, что на фотографии в новостях, где он держал на ладони мои часы: ровный, заграничный, и это в ноябре. Зуб дёрнуло так, что я стиснул челюсти, и от этого стало только хуже. Гладких меня не видел. Он смеялся с кем-то из своих.

Лестница на галерею начиналась тут же, у помоста. Гостю место наверху, да и мне оттуда было виднее. Надежда Аркадьевна направилась к кафедре, а я поднялся по лестнице и встал у перил. Зал открылся весь: столы, лампы, кучки людей со значками, табло.

Надежда Аркадьевна поднялась на кафедру, и зал затих, будто она выключила звук.

— Последний лот ночи, — сказала она. — Вторая цена — шесть очков. Верхняя ставка не решает, слово за продавцом. Называете цену и того, кто получит вещь. Продаёт Шумилов.

Над помостом повисла плашка — огромная, на весь зал, её можно было читать из любого угла:

Предмет: цилиндр фонографа.

Свойства предмета

Что делает: минуту в сутки позволяет говорить любым голосом.

Зарок: только правду. Солжёшь — цилиндр замолчит навсегда.

Вторая цена: 6 очков.

Именной курс: 22 очка.

Шумилов оказался плотным мужиком в свитере с оленями. Он стоял у помоста, вытирал лоб и поглядывал на табло, где у него значилось «Шумилов — 180». В первом ряду сидел старик в шарфе, намотанном до самого подбородка, с блокнотом на колене. Рядом с ним — женщина лет сорока.

Помощник в чёрном поднёс к первому ряду восковой тёмно-коричневый цилиндр в картонном футляре и кивнул старику: можно. Тот взял его обеими руками — и над ними повисло в воздухе бледное «22». Пробовать он не стал, только держал его, пока помощник не протянул руку, да и тогда отдал не сразу. Цилиндр унесли на помост.

Прямо подо мной, за столом Медного квадрата, двое седых переговаривались вполголоса, и в тишине наверх долетало каждое слово.

— Шесть очков за голос, — сказал один.

— Мелочь, — согласился второй. — Пусть «Ладья» берёт, она всё подряд скупает.

Про двадцать два не сказал никто — ни про строку на плашке, ни про число над руками старика. Странно, отметил я.

Женщина рядом со стариком первой назвала ставку:

— Восемьдесят пять тысяч рублей. Получатель — мой отец.

— Девяносто, — предложил Гладких. — Для нашего клиента.

«Для нашего клиента» я в ГАДе слышал через день. Так говорили, когда вещь брали под перепродажу, а клиента ещё в глаза не видели.

Дочь старика подняла ставку:

— Девяносто восемь. Это всё, что у меня есть.

Все посмотрели на Гладких, а тот пожал плечами.

— Девяносто тысяч — и всё, — отрезал он. — Выше клиент не пойдёт.

— Меньше ста не отдам. — Шумилов стоял на своём. — Мне за него и без торгов больше дадут. Не будет ста тысяч рублей — снимаю лот.

Старик что-то написал в блокноте и подвинул его дочери. Она даже не взглянула на запись, а смотрела на Шумилова, как смотрят на врача, который выходит из операционной.

Я не сводил глаз со старика. Пока шёл торг, он не произнёс ни слова, только писал. Похоже, говорить он не мог, а цилиндр, который дал бы ему голос, сейчас снимут с торгов и унесут. Дочери не хватало двух тысяч, и две тысячи лежали у меня в левом кармане — моя пломба.

А над руками старика, когда он взял цилиндр, висело «22» — не вторая цена, шесть, а весь именной курс. С Денисом так и вышло: над его рукой висело шестнадцать, и мне пришло шестнадцать очков.