Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 47
— Раз там зал, пригодится, — объяснила мама, защёлкивая сумку.
— Мам, на галерее, пока идёт лот, гости молчат, — предупредил я в такси. — Нашумит гость — спросят и с того, кто его привёл. А предупреждение у меня уже есть, с первой ночи. Получу второе — и меня выведут за дверь.
— Это за что ж тебе в первую ночь? — изумилась мама.
— Цену с галереи крикнул, — признался я.
— Весь в отца, — вздохнула мама. — Тот в оперном «браво» кричал, когда зал уже в очереди в гардероб стоял. Ладно. Значит, буду молчать за двоих.
Таксиста я попросил высадить нас у остановки «Школа», ниже по Ильича.
— Чего ж не до магазина подъехали? — удивилась мама, выбираясь из машины.
— Хочу одну витрину посмотреть, — ответил я. — Тут рядом.
Кабанов вчера продал свою табличку — привратника «Трёх полос» — «Ладье», и мне хотелось посмотреть, куда «Ладья» её поставила. Ближе всего к нам у «Ладьи» на Ильича стоит скупка «Деньги сразу», в бывшей «Оптике». Туда мы и пошли.
Скупка светилась белой вывеской, на стекле ещё держались старые буквы «…ТИКА». Витрина за ними была тёмная. На подоконнике, прислонённая к стеклу, стояла табличка «ПЕРЕРЫВ» с картонными стрелками часов, и над ней ярко горела плашка, повёрнутая к улице изнанкой: вещь не спала, а ведь ключ таблички у Надежды Аркадьевны вчера умер.
Похоже, «Ладья» разбудила уснувшую табличку и забрала себе: теперь у «Ладьи» вход на Аукцион прямо из скупки, в нескольких минутах ходьбы от нашей витрины.
— Перерыв у них, — хмыкнула мама. — В двенадцатом часу ночи.
От «Оптики» мы пошли по Ильича к Ларисиной комиссионке, где стоит моя витрина. Я отпер дверь магазина своим ключом и провёл маму между вешалками. Пальто она повесила на свободные плечики рядом с шубами. Я дождался полуночи и погасил лампу в витрине. В стекле, как каждую полночь, вместо нашего отражения проступил коридор.
— Толкай, как дверь, — подсказал я.
Мама толкнула стекло, и её рука ушла в него по запястье. Она ахнула, выдернула руку и пощупала пальцы, все ли на месте. Пальцы были на месте. Тогда она взяла меня под локоть, и я шагнул первым. Коридор ждал нас как обычно: двадцать шагов скрипучих досок, жёлтые лампы без единого провода, тепло, как летом на веранде, запах воска и дерева.
В приёмной Надежда Аркадьевна писала в Книге. Маму она нашла в записях раньше, чем я успел её назвать.
— Беляева Галина Петровна, гостья, — прочитала Надежда Аркадьевна и оглядела мамину кофту. — Проходите.
Надежда Аркадьевна отложила перо, связка у неё на поясе звякнула, и я посмотрел на связку.
Среди латунных ключей висел ключ «Трёх полос» и звенел вместе с остальными.
— Надежда Аркадьевна, это же он, — удивился я. — Вы его вчера убрали к мёртвым.
— Убрала, — спокойно подтвердила Надежда Аркадьевна. — Проданный привратник засыпает, Беляев. Только спящую вещь, бывает, будят снова. Этого разбудили, поставили в новое окно, в скупку на Ильича, и записали у Книги.
Догадка у «Оптики» сошлась. Меня так и подбросило изнутри, как бывает, когда под лупой проступает клеймо, которое я назвал заранее. Но будят, видно, не всякую вещь: ключ от Грачёвского ларька с августа так и лежал у неё в ящике тусклым. Чем «Ладья» разбудила табличку Кабанова, я не знал.
Я повёл маму в зал. На пороге она остановилась, и торопить её я не стал. Сотня столов под зелёными лампами, колонны уходят в темноту, где потолка не разглядеть, галерея полукругом, помост с кафедрой и табло во всю стену. Я ходил сюда уже две недели, а сейчас смотрел мамиными глазами и снова не мог насмотреться.
— Батюшки, — прошептала мама.
Через зал мы шли медленно: у каждого стола мама сбавляла шаг. Над чьей-то фарфоровой пастушкой висела плашка, и мама провела сквозь неё ладонью, как сквозь пар над кастрюлей.
— Ценники теперь электронные, что ли? — удивилась она. — А шнур где?
— Шнура нет, мам, и это не ценник, а плашка, — ответил я. — На ней написано, что вещь умеет, чего с ней делать нельзя и сколько очков она даст. Продали здесь вещь честно — и Аукцион запишет очки тому, кто продал, вон они на табло. А попадёт вещь к тому, кому она нужнее всех, — Аукцион запишет больше. А как Аукцион всё это делает, я и сам пока не знаю.
— Как трудодни, значит, — рассудила мама. — У бабушки в колхозе тоже палочки ставили.
Стол «Трёх полос» под галереей пустовал, ни одной олимпийки: своей двери у них больше не было.
До торгов оставалось минут десять. Моё место внизу, на полу, а гостям положено наверху, на галерее. У лестницы, взявшись за перила, стоял Пашнин, сухой седой старик со значком «Медного квадрата». Во вторую ночь он первым в зале спросил у меня совета, и с тех пор мы здоровались за руку.
— Виктор Семёнович, это моя мама, Галина Петровна, — представил я. — Она здесь первый раз, никого не знает, а моё место на полу. Постоите с ней на галерее?
— Я постою, — согласился Пашнин и подставил маме локоть. — Галина Петровна, прошу.
Я проводил их до верха лестницы.
— Понравится — скажи, — предложил я маме. — Запишу тебя гостьей на любую ночь торгов.
— Сначала погляжу, чем ты тут занят, — ответила мама и достала из сумки папин бинокль.
Я спустился на пол.
Торги с кафедры вела Надежда Аркадьевна. Первые лоты ушли быстро, без драки. «Дом быта» сегодня ничего не выставлял, и я больше смотрел на зал, чем на помост. Последним шёл лот «Ладьи». Кирилл вынес на помост футляр, обтянутый бордовой кожей, откинул крышку и вернулся к своему столу, а следом поднялся Гладких. Заграничный загар посреди уральского ноября, дорогие очки, левая ладонь на лацкане. Под этим лацканом, во внутреннем кармане, у него лежали часы, и я по привычке прочитал сквозь ткань их строку: «Отстают: 47 минут». Над залом повисла плашка бинокля.
Предмет: театральный бинокль.
Свойства предмета
Что делает: показывает всех, кто сейчас смотрит на тебя, даже за спиной.
Зарок: не оборачиваться к тому, кого увидел.
Вторая цена: 70 очков.
Именной курс: 130 очков.
Гладких взял бинокль, и неродную накладку я заметил с пола сразу. Перламутр на левом тубусе отливал розовым, а на правом голубым, и левая накладка была чуть шире: её поставили с другого бинокля.
— Сразу объясню, чтобы потом претензий не было. — Гладких повернул бинокль к лампе. — Перламутр на левом тубусе неродной, накладку меняли. На то, что бинокль умеет, это не влияет.
Старый приём: недостаток, который продавец назвал сам, покупателя уже не пугает. Гладких учил этому весь наш отдел, а лучше всех выучил сам.
— А теперь покажу, что он умеет, — продолжил Гладких. — Мне нужны трое из зала. Встаньте у меня за спиной и смотрите мне в затылок. Смотрите внимательно, я не обижусь.
Трое поднялись на помост и встали позади него. Гладких, стоя лицом к залу, поднёс бинокль к глазам. Трое у него за спиной перемигнулись и тихонько поменялись местами.
— Слева мужчина в очках, руки в карманах, — перечислил он. — Посередине дама, сумку держит двумя руками, будто я её сейчас отниму. Справа молодой человек достал телефон и хочет снять бинокль. Не трудитесь: плашку камера не возьмёт.
Парень справа сунул телефон в карман, и по рядам прошёл смешок. Все трое были ровно такими, как сказал Гладких, а он ни разу не повернул головы. Потом он повёл биноклем вверх, вдоль галереи.
— И дама на галерее, в синем, — добавил Гладких. — Смотрит на меня в бинокль. В свой.
В синем там стояла одна мама. Кое-где в зале заулыбались. Трое спустились, и к помосту по очереди стали подходить те, кто хотел подержать бинокль.
Подошли двое из «Медного квадрата», дама с сумкой из той тройки и тихий мужчина лет сорока в коричневом замшевом жилете поверх клетчатой рубашки. До этого он стоял у дальней колонны, с одиночками без Дома.
Я смотрел на руки. На торгах на руки смотрит весь пол: как человек держит вещь, так он за неё и торгуется. Так что мой взгляд среди сотни таких же ничего Гладких не говорил. Над каждой рукой повисало одно и то же бледное «70». Своего человека у бинокля среди подошедших не было.
