Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 44
— «Ладья»? Пахомов, подвал на Калинина, насчёт ключницы, — заговорил он в трубку. — Передумал. Не продаю. — Послушал и сморщился, как от кислого. — Сто тысяч? Нет, милый, и за сто не продаю. Она у меня не деревяшка, она с бирками.
Он положил трубку, а визитку отправил под верстак, к ветоши.
— А ты-то сам откуда, оценщик? — спросил он. — Не из ихних?
— Из «Дома быта», — сказал я.
— Это где сапоги чинят? — переспросил Сеня.
— И сапоги тоже, — подтвердил я. — Так называется мой Дом на Аукционе. Будешь ночью в зале — подходи к нашему столу.
— Загляну, — отозвался он.
— А часы я тебе всё-таки принёс, — напомнил я и снял с руки «Амфибию».
Он вставил лупу и первым делом крутнул заводную головку.
— Головка-то неродная, — определил он и поцокал языком. — Хорошие часы, а такую мелочь проглядел, оценщик.
— Не проглядел, — поправил я. — Родную, со звездой, восемь лет ищу. Найдёшь — поставишь? Без очереди.
— Без очереди, — пообещал Сеня и вернул мне часы.
Ремешок я застёгивал уже на лестнице, а наверх шёл через ступеньку. За такие сделки я свою работу и люблю: в них проигрывает только тот, кто пришёл покупать чужую беду.
От Сени я позвонил Денису, по номеру.
— Ты завтра где? — спросил я.
— В Пышме, у Виталика, — прогудел Денис. — Посудомойка его меня всё-таки дождалась. А у его тёщи в Берёзовском кран течёт, туда тоже я. Династия.
— Возьми меня с собой, — предложил я. — И дальше бери, на все заказы за городом: в частном доме старья больше, чем в квартире. Пока ты под раковиной, я поговорю с хозяевами и уговорю сдать старые вещи к нам на комиссию. Я сегодня у одного часовщика на Калинина вытащил из-под верстака станок на шестьдесят пять тысяч, а хозяин думал, что станок никому не нужен.
— А мне что? — деловито спросил Денис.
— Десятую часть нашей комиссии с каждой такой вещи и бензин, — ответил я. — Это если Лариса согласится: магазин её.
— Всё-таки попал в разведчики: не к «Ладье», так к тебе, — рассудил Денис. — Доля, конечно, на пирожки. Зато у кого ты старьё за деньги заберёшь, те меня потом сами позовут, и к крану, и к посудомойке.
— Не разведчик, а в доле, — поправил я. — Вечером спрошу Ларису и наберу тебя. Согласится — завтра в половине десятого у Дома быта на Кировградской, как сдам смену.
— Подхвачу, — согласился Денис. — Только термос бери, у Виталика чай из одного пакетика на троих.
— Возьму, — пообещал я. — Только за ним в рюкзак больше не лезь.
К восьми я вернулся на Ильича. Лариса закрывала кассу.
— Тринадцать тысяч, комиссия магазина со станка. — Я положил на стойку конверт и квитанцию. — Хочу с завтрашнего дня ездить с Денисом по его заказам и искать у хозяев старьё на комиссию. Денису — десятая часть комиссии с каждой такой вещи, бензин — за счёт магазина. Согласна?
— Бензин — по чекам, — согласилась Лариса. Она пересчитала деньги и подколола квитанцию к кассовой тетрадке. Потом надела очки и прочла фамилию сдатчика. — Пахомов? Сеня-часовщик, с Калинина? Он маме будильник «Слава» чинил. Мама говорила: Сеня за ремонт берёт как за поллитру, а чинит как за телевизор.
— Сеню я нашёл по книге старика Ветрова, отца того Графа-спорщика, — ответил я. — Старик сорок лет записывал, кто в городе чем торгует. Про твою маму там строка: «Вещи от неё уходят мимо нас».
— Мимо графьёв, значит! — Лариса хлопнула ладонью по тетрадке. — Мама так и говорила: хорошая вещь должна попасть к тому, кому она нужна, а не к тому, у кого кошелёк толще. — Она посмотрела на меня поверх очков. — И ты такой же.
Я ничего не сказал, только достал из-под стойки пачку чистых квитанций и сунул в карман куртки. Завтра у Виталиковой тёщи в Берёзовском пригодятся.
Лариса листала тетрадку к последней странице, пропуская столбики, где считала долг до тридцатого ноября. Про Кириллово «1.11 — ожила» я Ларисе говорить не стал: о двери она слышать не хочет. Весь долг комиссия с поездок до тридцатого не закроет, но каждая тысяча в кассе — тысяча, которой «Ладья» Ларису уже не прижмёт.
Лариса крупно вывела на последней странице «Мимо графьёв» и подчеркнула дважды, второй раз с нажимом.
— Вот и девиз у комиссионки, — объявила она.
К полуночи я погасил лампу в витрине и прошёл в приёмную. Торгов в эту ночь не было, у Книги шли показы лотов. Ближе всех к столу Хранительницы выставил свою вещь Кирилл: фарфоровую сахарницу с голубой каёмкой. Такая есть в серванте у половины Уралмаша, только у Уралмаша сахар кончается. Над этой висела плашка:
Предмет: сахарница фарфоровая.
Свойства предмета
Что делает: сахар в ней не кончается, пока за столом пьют чай.
Зарок: никого за столом не обносить.
Вторая цена: 12 очков.
Именной курс: 30 очков.
Рядом с Кириллом стоял Жека и держал пустую коробку из-под сахарницы, как официант поднос. Кирилл налил из термоса две чашки, себе и Жеке. Обнеси он за столом хоть одного, сахарница стала бы простой. Жека сунул коробку под мышку и насыпал себе в чашку четыре ложки сахару, Кирилл — две, а сахар в сахарнице стоял вровень с каёмкой.
Телефон Кирилл прислонил к стопке каталогов, объективом к Книге. У вдовы он разглядывал моё лицо от холодильника, а сегодня, похоже, решил записать, с каким лицом я говорю у Книги. Плашку я прочитал с лицом приёмщика, которому принесли сервиз «Мадонна»: видали мы эту «Мадонну», в каждом серванте по две. С тем же лицом я подошёл к ним, и Кирилл молча налил третью чашку и подвинул ко мне. Зарок не спрашивает, кого ты рад видеть.
— Спасибо, я со своим термосом, — отказался я и повернулся к Жеке. — Днём я звонил Кабанову. Он мне ответил: «Табличка моя, кому хочу, тому и продаю». А в книге старика Ветрова против вашей двери стоит сегодняшнее число. Кабанов продаёт табличку «Ладье», и продаёт сегодня. Ключ от вашей двери висит у Надежды Аркадьевны на поясе. Умрёт дверь — замолчит ключ, как у Грачёва. Подходи и слушай, звенит ли. А моя витрина до утра открыта.
— Я через свою дверь только что вошёл, — не поверил Жека и покрепче перехватил коробку.
Кирилл над своей чашкой всё слышал. Пусть гадает, сколько я вычитал в книге Ветрова.
У стола Хранительницы я встал спиной к каталогам, и телефон теперь снимал мой затылок.
— Надежда Аркадьевна, послушайте ключ от Сениной двери на Калинина, — попросил я вполголоса. — Днём Сеня Пахомов при мне отказал «Ладье», а «Ладья» умеет перезванивать.
Надежда Аркадьевна нашла на связке маленький ключ с ушком-домиком и тронула его ногтем. Ключ звякнул коротко и чисто.
— Жив, — определила она.
— И запишите гостьей на завтрашнюю ночь Беляеву Галину Петровну, мою маму, — добавил я. — Я обещал показать ей торги.
— Хорошо, Беляев. Приводите, — ответила Хранительница и вписала маму в Книгу.
Показ кончился. Хранительница поднялась, и связка у неё на поясе звякнула вся, кроме одного ключа. Его она сняла с кольца и положила на ладонь. Латунь серела у меня на глазах, как серебряная ложка, забытая в яичном салате, только не за неделю, а за секунды.
— Дверь «Трёх полос», — объявила Надежда Аркадьевна. — Её держала табличка Кабанова.
Она выдвинула ящик стола и опустила ключ к мёртвым. Их там лежало около сорока, бородками в одну сторону. Живых ключей у неё на поясе я насчитал восемь. Восемь дверей на миллионный город.
У меня дух захватило. Весь живой Аукцион города висел на одном поясе, как ключи от комнат у вахтёрши в общаге. Про четыре двери из восьми я знал, что их держит. Две — самовар Тамары Павловны и шапка Валентины Петровны, через них ходит мой Дом. Третью — Сенина ключница, которая сегодня так и осталась у Сени. Четвёртую — гипсовая розетка Ветрова, утром я стоял перед ней. Хорошо, что телефон снимал мой затылок: скучного лица приёмщика, которому несут «Мадонну», я бы сейчас не удержал.
