Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 157

– Пап. Хватило, – сказала она в трубку и больше ничего не прибавила.

Последние деньги на тепловизор отряду принёс фильмоскоп из подвала Дома быта. Мне хватило и этого её «хватило».

Гладких поднялся одним из первых, и Кирилл встал в ту же секунду, будто их дёрнули за одну ниточку. Гладких за все торги сказал два слова, а на прощание и тех пожалел. Свои деньги Аглая сунула во внутренний карман, не пересчитав, хотя всю ночь считала вслух. У двери она обернулась:

– Ящик – утром. С Новым годом.

Ветров с порога коридора подал руку Евдокии Никитичне и повёл её к машине.

* * *

Пирогами пахло на весь магазин, мандаринами тоже, гирлянда над витриной с самоваром мигала сама себе, а на прилавке лежал ключ от уличной двери, который Кирилл, уходя, там и оставил. Лариса расставляла стулья, мама собирала со столов тарелки, Ксения сидела у буфета возле своей банки, Лузгин задремал у батареи, сложив руки на животе. Я стянул со стола скатерть и вышел вытряхнуть её на крыльцо, а к бордюру как раз подкатила, разгребая снег, Жекина «девятка».

Вылезли из неё трое. Жека был без шапки, нараспашку. Савва Уткин, наш молчун, и в новогоднюю ночь не расстался с отвёрткой за ухом. Последним выбрался Ромыч, длинный, сутулый, в осенней куртке не по морозу. Её он придерживал на груди обеими руками, будто котёнка под ней вёз.

– Слышь, Макс, пироги остались? – спросил Жека ещё с нижней ступеньки. – Мы дома отпраздновали, а Ромычу неймётся. Отряхивайтесь, мужики, Лариса за снег на полу голову снимет.

Ромыч помолчал и объяснил сам:

– Сын спит, дома за ним присмотрят. Колесо бы Савве при лампе показать. Инструмент у вас.

Пироги остались. Жека взял два, не посмотрев на картонку над буфетом с напоминанием брать по одному, и я его сразу обрадовал:

– Утюг, что ты у деда брал, ушёл. Зубаревой. Дерябину рубашку тут же, на прилавке, гладили.

– Я ж его тебе за двести отдал, – припомнил Жека с набитым ртом. – А у деда за триста брал. – Он прожевал, подумал и махнул пирогом: – Ну хоть гладит кому.

Мама засмеялась первой.

Ромыч тем временем расстегнул куртку и выложил на прилавок свёрток, замотанный в кухонное полотенце. Внутри оказался трамвай, жестяной, заводной, красный с жёлтым, с дугой на крыше и с краской, облезшей по углам до серого. Одно переднее колесо было самодельное, из белой пластмассы, чуть толще родного. А ось под ним как была гнутая, так гнутой и осталась.

Ромыч завёл трамвай ключом и поставил на пол. Трамвай деловито затрещал, прошёл полметра, повёл носом влево и описал круг, вернувшись к ботинку Ромыча.

– По манежу пошёл, – рассудил Жека. – Данила ж у тебя в цирк собирался.

Лариса фыркнула, мама прикрыла рот ладонью, а Ромыч виновато улыбнулся.

– Под ёлку – утром, – тихо сказал он.

Савва поднял трамвай, повертел и, прежде чем что‑нибудь откручивать, щёлкнул его телефоном. Развернул другим боком и щёлкнул ещё раз. Сняв ногтем самодельное колесо, Савва качнул пальцем гнутую ось и глянул на второе переднее, родное. Потом поскрёб краску на боковине у оси и вынес приговор:

– Колесо сделаю по второму. А ось до Ромыча кто‑то уже менял. Родную дырку порвал, заплатку поставил, закрасил и пробил новую на глаз. Мимо, вот и водит. Бить надо, где завод бил. Но под заплаткой не видно. Жесть старая, попытка одна.

Тут я и подумал про «Зенит». В его видоискателе трамвай стоял бы таким, каким его сделали, с целым колесом и прямой осью. Только смотреть умею я, а делать умеет Савва. И сам я так ось не посажу, хоть до утра сиди с плоскогубцами. А дать Савве «Зенит» я не мог. Палец у него только что дважды нажал сам, по привычке, и одного такого щелчка хватило бы, чтобы «Смена» ушла из моих вещей насовсем.

Я достал «Зенит» из рюкзака под прилавком и посмотрел сам. В видоискателе трамвай стоял целый, на всех четырёх колёсах, и без заплатки. Родная дырка под ось сидела чуть в стороне от нынешней, ближе к хвосту, куда откинута дуга. На самую малость.

– К дуге, на волос, – подсказал я.

Савва вынул из‑за уха отвёртку и приставил к заплатке. Я глянул в видоискатель и покачал головой. Савва сдвинул кончик, я снова глянул и снова покачал. Делал он всё, что я говорил, только мой волос и его волос выходили разной толщины. Стоило мне оторваться от видоискателя, оставались одни слова, а точку под краской словами не покажешь. Савве надо было видеть самому, кончик и родную дырку разом.

Моя плашка с её «ждёт выбора» висела перед глазами с самого зала. Я задержал взгляд на этих двух словах, и под ними появилась строка:

Ступень шестая. Выбери: Глаз – «Дальше», Рука – «Плечо», Помост – «Чужая дверь».

Я задержался на «Плече», и под ним мелким шрифтом открылось описание:

На час отдать силу одного своего оттиска члену своего Дома, если тот согласен и у него есть своя вещь того же рода. Зарок этой силы на этот час – на нём. Нарушит – час кончится сразу. Своей силы ты не теряешь, только одалживаешь.

Сначала я решил, что прочёл не так. Отдать свою силу? Другому, в его руки, пусть и на час? Перечитал медленно, по словам. Оттиск, который тут нужен, – «Смена». В моём телефоне она живёт с первой же пробы, пусть и через раз. Значит, телефон ей того же рода, и Саввин тоже. Савва из нашего Дома. Нажмёт он спуск – кончится его час, и только. «Смена» вернётся ко мне целой. А с «Зенитом» в чужих руках так не вышло бы. Сходилось всё, даже час, а больше Савве и не требовалось. Вот это ступень!

Выбирают одну ветку из трёх. Вернутся ли две другие, как вернулась «Дальше», отложенная ещё на пятой ступени, не скажет никто. А сама «Дальше» – то же «Издали», только на целый квартал. «Чужая дверь» уместилась в одну строку.

Открыть торги у двери вне своего Дома, если её хозяин согласен.

С «Дальше» или с «Чужой дверью» сильнее становился бы я сам. А «Плечо» отдавало то, что вижу я, тем, кто в Доме умеет руками, а мой Дом на их руках и держится. Савва с трамваем подождал минуты две, не больше.

– Рука. «Плечо», – сказал я вслух.

Жека перестал жевать.

– Это ты кому? – опешил он.

– Дому, – ответил я. – Начнём с Саввы.

Жека хмыкнул и ушёл к двери звонить.

«Плечо» – твоё. Следующая ступень – на 10 000 очков.

Дорогу до седьмой я отложил до утра. Сейчас я смотрел на Савву.

Мама уносила тарелки к раковине, Лариса набирала в чайник воду, Ксения стояла у буфета возле своей банки, Жека бубнил в трубку у двери, а Ромыч от прилавка отошёл к окну и мешать не лез. Лишних ушей рядом вроде не было, но я всё равно придвинулся к Савве и заговорил тихо, чтобы слышал он один:

– На час будешь видеть в свой телефон вещь такой, какой её сделали. Только снимать нельзя. Нажмёшь – час кончится сразу. Мне‑то сила вернётся, а трамвай останется как есть. Смотри сколько влезет.

Что этот час Савва не забудет, я понимал, ещё когда говорил. Он будет знать, что я вижу вещь такой, какой её сделали, а такое знание обратно ни у кого не заберёшь. Хорошо хоть, Савва у нас молчун.

Савва взвесил телефон на ладони, будто прикидывал, выдержит ли тот.

– Давай, – кивнул он.

«Плечо»: сила «Смены» – у Уткина. Вернётся к тебе через час.

Со стороны не случилось ничего. Ксения с Ларисой видели только Савву, уткнувшегося в свой телефон, а этим никого не удивишь.

Он навёл телефон на трамвай, и я разок глянул ему через плечо на экран. Там, где торчала гнутая ось, мигало целое колесо, родное, через раз, как мигает и у меня в телефоне. Своё я узнал сразу. Странное это было чувство, будто из соседней квартиры слышишь собственный голос. И радостное, врать не буду. Савва замер над экраном, как над незнакомой схемой, и долго молчал. Больше я в экран не заглядывал. Смотрел на его лицо и руки.