Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 154

Дерябин долго смотрел на рукав и сказал одно:

– Тоня так гладила.

– Пять тысяч, голубчик, – повернулась ко мне Зубарева, выключив утюг. – По тысяче с пенсии.

Я кивнул, и первую тысячу Нелли Борисовна отсчитала мне тут же. Нашёл, выходит, кому.

Утюг – Зубаревой. +9 очков тебе.

Тут Мухина и попросили сыграть. Гармонь он принёс с собой и заиграл громко и просто, басом, на трёх аккордах, ни разу не сбившись. Играл он так же, как торгует у себя в «Медном квадрате», – во весь голос и ни на копейку не уступая. Попросили ещё, сыграл и ещё. Зубарева на первых же тактах прислонила палочку к прилавку и пошла между столами с Дерябиным в отглаженной рубашке. Палочку она забрала, только когда гармонь замолчала.

– Беляев, сыграй! – гаркнул через стол Мухин, едва доиграв во второй раз, красный, с недоеденным пирогом в руке.

Гармошку с барахолки я к празднику держал под прилавком. Отказываться я и не подумал, достал её и заиграл «Ой, мороз, мороз». В нужные кнопки пальцы попадали через раз. Зато со второго куплета запел весь магазин, да так громко, что моих промахов не слышал уже никто, кроме Мухина. Мухин морщился и пел громче всех. Гармонисту фальшь резала ухо, а перекричать её он считал делом чести.

Под самую полночь я встал у витрины и назвал стеклу своих полностью, с фамилиями и отчествами, у кого они есть, как называю всегда.

– Беляева Галина Петровна, – начал я. – Соколова Лариса Геннадьевна. Мезенцева Ксения. Со мной.

Зубарева назвала Дерябина, пекарша с Сортировки – молодую из своей бывшей смены, и обоих я повторил вслух. Все вернулись к буфету, а Лариса так и стояла у стекла, дольше всех.

Часы толкнулись в последний раз, и с улицы вошёл Ветров. Больше на крыльцо никто не шёл. Сколько раз я это делал, а эту минуту люблю по‑прежнему. Я повернул ключ в уличной двери, погасил лампу в витрине, коснулся Молотком стекла, и вместо улицы Ильича в тёмном стекле открылся коридор. Ветров прошёл им вместе со всеми, только на свою крайнюю лавку садиться не стал и встал на пороге. Привёз Евдокию Никитичну – значит, и ждать её будет у выхода, чтобы сразу увезти.

* * *

Лавок, как всегда, хватило на всех, сколько пришло, а галерея набилась битком. Мама, Лариса и Ксения сидели в первом ряду. Гладких с лупой в нагрудном кармане сидел на лавке «Ладьи» у стены, рядом Кирилл, а с краю Аглая. Фельдшер устроилась внизу сбоку, и каталог у неё был раскрыт на первой странице.

Я объявил ночь открытой и, прежде чем назвать второй лот, сказал залу:

– Лот первый снят продавцом.

Фельдшер опустила каталог на колени, а Аглая поднялась со своего края.

– Доброй ночи, Станислав Игоревич, – поздоровалась она с Гладких, только теперь и коротко, а спросила громко, для всех: – До удара вещь моя?

«До удара вещь ваша» – это ей говорил сам Гладких, и теперь его же слово вернулось к нему вопросом, при всём зале.

– Ваша, – ответил Гладких и ничего не добавил.

Аглая положила на лавку «Ладьи» конверт и стала считать вслух, выкладывая деньги стопками.

– Сорок три двести. – Из кошелька она достала ещё. – Тысяча восемьсот – мои. Сорок пять.

– Пересчитайте при зале, Кирилл, – сказал я с кафедры. – И отметку на её квитанции, вашей рукой.

Кирилл пересчитал, крупно вывел на квитанции «Аванс возвращён» и отдал её Аглае.

Только вещь от этого в зал не пришла, она лежала в сейфе «Ладьи». Держать из‑за неё зал всю ночь я не собирался, остальные продавцы ждать не должны.

– Лот принят заранее и снят до удара, – объявил я. – Принять заново могу. Пойдёт после лотов города. Кто против?

– Неделю у «Ладьи» пролежал, – подал голос перекупщик Ощепков. – Та ли вещь?

– Я её описывал, – напомнил я. – Принесут – скажу при всех, та или нет.

– Пусть несут, – пробасил Мухин.

Остальные промолчали, и этого мне было достаточно. Лариса, не вставая из первого ряда, выписала на своём бланке новую квитанцию, и Аглая расписалась.

– Скупка‑то закрыта, – всерьёз забеспокоился Лузгин. – До второго января подержат?

– Держать фонендоскоп «Ладье» теперь не на чем, – ответил я Лузгину, а смотрел на Гладких. – Аванс возвращён при зале. Вещь продавца, где бы ни лежала.

Гладких помолчал и положил на лавку ключи от скупки и от сейфа, не вставая.

– Кирилл, – только и сказал он.

Кирилл покосился на старшего, взял ключи и поднялся. Уличная дверь с полуночи стояла на замке, а хозяйка здесь Лариса. Я поймал её взгляд, она коротко кивнула, и ключ от двери я отдал Кириллу. Он ушёл через магазин в снег, без шапки. Я дождался, пока за ним закроется дверь, и объявил второй лот.

Калоши Мухин вёл сам. Валентина Петровна поставила на табурет показа таз с водой, Мухин опустил туда калошу и надавил ладонью. Вода под ней пружинила, но не пускала, держала, как доска. Калоши взял спасатель со станции на озере, с якорем на рукаве, тот самый, что когда‑то перебил у Мухина «Ветерок».

– Опять ты? – признал его Мухин. – Мотора мало? А зарок читал? По воде ради денег не ходить.

– За рыбаками ходить, не за деньгами, – ответил спасатель. – Лёд нынче тонкий. Тридцать пять тысяч даю, станция опять собрала.

Зал заулыбался. Других рук не поднялось, и я ударил на тридцати пяти.

Передача состоялась. Провёл: Мухин. +20 очков.

Мухин прочитал строку со своей фамилией, и улыбка у него вышла шире всех.

Паяльник радиомонтажника с Калинина я вёл по поручению хозяина, который сам в зал не ходит. Пайка им держит, пока цел прибор, а зарок у него – чинить, не переделывать. Мастер из «Ремонта пультов», прежде чем поднять руку, проверил ногтем жало и дал шестьдесят тысяч.

– У меня пульты по гарантии обратно несут, – объяснил он. – С этим не понесут.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +33 очка.

Паяльника, пока он лежал у меня, я в деле не пробовал, так что от него мне достались одни очки.

– Тридцать тысяч. – Дед с внуком лет семи поднял руку, едва я дочитал лист на санки. – Ноги у него слабые, до школы сам не дойдёт. Возить буду я.

Санки, лот магазина, сдал пенсионер с Эльмаша. Кто в них сидит, тот не падает, а по зароку санки положено возить, с горы не толкать.

Передача состоялась. Провёл: Беляев. +20 очков.

Мама молча взяла под локоть Ларису, которая из первого ряда смотрела, как вещь из её магазина уходит своему человеку.

Кульман мы с Лузгиным вынесли на помост, и всю дорогу он ворчал, что за такие лоты носильщикам полагается доплата. Сдала его в магазин вдова инженера с Уралмашзавода, живущая на одну пенсию, и вёл его я. Плашка повисла над помостом, и зал притих, читая.

Что делает: что начерчено на нём на одном листе, то соберут с первого раза.

Зарок: не чертить на нём того, что не будут строить.

Вторая цена: 280 очков.

– Кто ж нынче на кульмане чертит, – отдуваясь, сказал у помоста Лузгин. – Все давно в компьютере. А на одном листе разве что баню начертишь.

Руку поднял один человек, инженер‑конструктор, ещё не старый, в свитере с протёртыми локтями.

– Подержите, – предложил я.

Он подошёл и положил ладонь на чертёжную головку, и над его рукой повисло «420». Весь Именной курс!

– Двести восемьдесят тысяч, – назвал он. – Вся премия за год.

Других рук не поднялось, и кульман пошёл по нижней цене, за двести восемьдесят.

– Слово покупателю, – сказал я. Годовую премию от лишних денег не отдают, и меня разбирало любопытство, ради чего.

– Дачу внуку начерчу, – ответил инженер. – Летом построим.

Я ударил.