Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 151
Зарок у Молотка короткий. На своих торгах не закрывай лот молотком, если знаешь, что в его листе неправда. Закроешь – уснёт до ноября. Знаешь – значит, видел сам или проверил. Выход один – назвать неправду при зале вслух, и тогда продавец исправит лист или снимет лот. Злость меня взяла такая, что лист я отложил на прилавок, от греха подальше. Только знать я ещё ничего не знал. Кто у Брагиных шьёт, я помнил ещё с юбилея, но, пока я не видел числа над рукой Платона, это оставалось догадкой.
А попроси я теперь переписать лист, Кирилл поймёт, что я не верю именно Платону, и к показу научит его, что отвечать. Встану и скажу сам, что получатель не тот, – меня первым делом спросят, откуда я знаю. Про числа над руками я не рассказываю никому.
Я отхлебнул остывшего чаю. Нет, правду при зале скажу не я.
Лист я вернул в папку, машинку убрал в футляр, закрыл крышку и переставил футляр на край прилавка. Потом выдвинул ящик прилавка, достал ножницы и сунул их в рюкзак, к Молотку.
Лариса пришла в девять, когда за витриной ещё синели сумерки. Пока чайник набирал голос, она выложила на прилавок конверт аренды и пересчитала его при мне дважды, как выручку. Конверт был тонкий, и второй раз она считала медленнее первого.
– Платить до десятого, а двенадцати тысяч не хватает. – Лариса убрала его в сумку. – А в праздники магазин стоит, на аренду не наторгуешь. Сегодня ночью идут два моих лота.
– Оба готовы, – ответил я. – Веду сам.
Она кивнула и налила мне чаю.
К открытию «Мехов» в Доме быта я успел. Валентина Петровна раскладывала на прилавке катушки и быстро меня оглядела, отыскивая, что на мне оторвалось.
– Пуговицу пришить? – предложила она.
– Лот проверить. «Подольск», ручной. И кусок ткани, только целым, не режьте, – попросил я.
Больше Валентина Петровна ни о чём не спросила. Достала из коробки с лоскутами бязь, отложила ножницы, которые уже было взяла, и отдала мне кусок целиком. Исколотые пальцы пробежали по катушкам и выудили белую.
– Под ручную – сороковую, – постановила она и повернула катушку ко мне торцом, где стоял номер.
Почему под ручную непременно сороковую, я уточнять не стал.
Я достал из рюкзака свои весы, положил на них катушку с куском и заплатил, сколько показала стрелка. Их зарок велит за всё купленное платить по стрелке, ни рублём меньше. Деньги Валентина Петровна убрала, а на весы глянула коротко, по‑ремесленному, как на чужой инструмент, который своё дело знает.
Домой я пришёл к половине одиннадцатого и лёг засветло. Встал уже в темноте и доел холодными Ларисины пирожки, прихваченные утром из подсобки.
Снег в ту ночь шёл мелкий и сухой, такой даже на воротнике не тает. К одиннадцати у витрины на Ильича собирались свои и отряхивали шапки. Кирилл привёл гостей в половине двенадцатого. Платон шагал первым, в дублёнке нараспашку и с шапкой в кулаке, будто на дворе апрель, а Марина держалась за его локоть. Пальто сидело на ней по плечу так, как магазинное не сидит.
Кирилл подвёл их к витрине.
– Брагин Платон. Брагина Марина, – назвал он.
– Брагин Платон, Брагина Марина, – повторил я.
– Гости у нас, – тут же добавил Кирилл. – Машинку бы, если позволите, первым лотом.
– Первым и поставлю, – решил я.
До сих пор лоты «Ладьи» шли у меня последними, и Кирилл это помнил. Гость до первого удара может заговорить и без вопроса, вот Кириллу и нужен был первый лот, чтобы Платон успел сам сказать при зале про ателье. Мне и самому не хотелось держать машинку до конца ночи.
Платон кивнул мне через головы, по‑свойски, как в скупке. Для него я был знакомый с тёщиного юбилея, и только. Зачем его вписали в лист, он, похоже, и не догадывался. Я кивнул в ответ, и о машинке ни один из нас не сказал ни слова.
Мухин из «Медного квадрата», проходя мимо, придержал меня за локоть. Каталог новогодней ночи он нёс свёрнутым в трубку.
– У «Ладьи» второго января торги. – Мухин мотнул головой на остановку напротив, где висела афиша. – Видал?
– Видал, – ответил я.
Аглая пришла одна, без четверти двенадцать.
– Доброй ночи, Беляев, – поздоровалась она у двери.
– Проходите, – пригласил я.
В полночь я приложил Молоток к стеклу витрины, и за самоваром открылся коридор. В зале папка Кирилла уже лежала на лавке «Ладьи», рядом с Гладких. Кирилл её снял, усадил Брагиных в первый ряд и сел с ними, а освободившееся место заняла Аглая.
Платон, едва опустившись на лавку, завертел головой. Над свёртками у продавцов висели плашки, и такого он, ясное дело, в жизни не видел.
– Марин, глянь – горит, – зашептал он, и шёпот долетел до середины ряда.
Марина взяла его за рукав и больше не отпускала.
Когда все расселись, Валентина Петровна поднялась у помоста.
– Лот первый! – объявила она. – От «Ладьи», ведёт Лаврентьев!
Кирилл вышел на помост и ровным голосом поверенного прочёл лист целиком, не проглотив и строки про своего человека:
Машинка швейная ручная, «Подольск», в футляре.
Получатель – Брагин Платон, свой человек вещи. Ведёт по поручению «Ладьи»: Лаврентьев К.
Над помостом повисла плашка машинки, та же, что в субботу у меня на прилавке. Гладких на лавке не шевельнулся, руки у него так и лежали на коленях.
Показ у меня идёт до ставок. Футляр я поставил на табуретку у кафедры, снял крышку и дальше следил уже только за руками. Первым, конечно, потянулся Платон, он за машинкой и пришёл. Взял её за корпус и поднял так легко, будто весу в ней было как в кастрюле борща. Над его рукой повисло «50».
Столько же, сколько на плашке. Теперь я знал, что в листе неправда.
Марина руки к машинке не протянула, только крепче взялась за мужнин рукав. С вещью Платон обращаться умел и «Подольск» опустил обратно в футляр бережно.
– Строчит? – спросил Мухин с лавки, и больше его в этой машинке ничего не занимало.
– Строчит, – ответил Кирилл. – Проверяли.
Проверял и я, ещё в субботу, на бланке квитанции, так что тут он не соврал ни на стежок. Других вопросов ни у кого не нашлось.
– Пятьдесят тысяч, – открыл торг Ощепков, перекупщик с барахолки. Там такой «Подольск» и пяти тысяч не стоит.
Платон наклонился к жене и, кивая на плашку над помостом, зашептал:
– Шов не расходится – слыхала, Марин?
И поднял ладонь, как поднимают гости.
– Шестьдесят, от гостя, – принял Кирилл.
– Сто двадцать! – Мухин вскинул над головой каталог‑трубку. – «Квадрату» в хозяйство!
– Брагину Платону, – объявил Кирилл. – Шестьдесят.
Мухин крякнул и хлопнул себя по колену. Обошли его на глазах у всех, вдобавок за полцены. Зал одобрительно загудел. По листу выходило, что продавец уступает своё своему же человеку. Разница между ставками была «Ладье» по карману, и покупала она на эти деньги уважение зала, а машинка шла довеском.
Только ударить я не спешил. Кирилл уже чуть повернулся к Платону, готовый услышать моё «Зачем вам?» и следом «Под ателье!».
Я достал из рюкзака, что приготовил, и разложил на кафедре кусок бязи, катушку сороковых и ножницы.
– Платон, а шить на ней кто будет? Покажите при зале, – попросил я.
– Сейчас, Марин, заправлю тебе! – Платон вынул «Подольск» из футляра и водрузил на кафедру, под лампу.
Лапку он поднял, катушку насадил на стержень и нитку протянул куда надо, видно, насмотрелся дома. А у иглы дело встало. Пальцы у Платона были такие, что ушко пряталось под ними целиком. Он послюнил кончик нитки, примерился ещё раз и опять промахнулся.
– Да я крою… – Платон развёл руками, так и не выпустив нитку, и первым же расхохотался. – Маринка шьёт!
По лавкам пошли смешки, негромкие и добрые. Аглая не смеялась. Она смотрела на кафедру, на кусок бязи и ножницы.
