Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 15
Четвёртого был праздник. Денис позвонил в три часа дня, когда я только продрал глаза.
— Отказал я твоей «Ладье», — сообщил он вместо «привет».
Я сел на диване.
— Ты же сказал «подумаю», — удивился я.
— Подумал. — В трубке что-то грохнуло, Денис выругался: судя по грохоту — у себя в мастерской. — Созвонились, и этот Кирилл сам ко мне в мастерскую приехал. «Праздник, но мы работаем, у нас такая культура». Привёз договор. Восемь листов, мелко, как инструкция к посудомойке. Я читать не стал, достаю ручку — твою, тьфу, мою, «Паркер». И тут, Макс, он смотрит не на ручку, а поверх неё. В пустоту. Прямо как ты позавчера над фотиком в воздух пялился. И договор к себе — хоп.
— И что он сказал? — спросил я, подавшись вперёд.
— «Денис, у нас документы подписывают корпоративными ручками». — Денис мгновенно перешёл на робо-голос банковского автоответчика. — «Стандарт компании». И суёт мне синюю, с ладьёй на колпачке.
— А ты? — поторопил я, боясь пропустить развязку.
— А я чё, дурак? — Денис даже оскорбился. — Если человек не даёт подписать договор моей ручкой, значит, в договоре есть что-то, что он от меня скрывает. Я на Виталиках двенадцать лет учился. Говорю ему: у меня тоже стандарт — подписываю тем, чем Виталиков бью. Он мне: «Вернёмся к вопросу». Я ему: не вернёмся. И дверь ему придержал. Вежливо.
Я хохотал так, что пришлось держать телефон двумя руками.
— Он прочитал плашку, — пояснил я. — На плашке над «Паркером» написано, что он делает с договорами. Теперь «Ладья» знает, что у тебя в кармане ручка, под которой проступает утаённое.
Денис помолчал.
— Пусть знает, — сказал он наконец. — Мне от них прятать нечего — это им есть что.
— Ну ты подумай, — продолжил Денис, так и не дождавшись от меня ответа. В трубке опять что-то грохнуло. — Четыре очка, Макс! Я сам на плашке над ручкой читал. А она мне сегодня сберегла… я не знаю, что она мне сберегла. Всё сберегла! Тёща сказала: «Дурак». Жена сказала: «Правильно». Дома теперь ничья.
— Передай жене, что она выиграла, — сказал я. — По очкам.
Денис фыркнул и отключился. А я ещё минуту сидел на диване и улыбался. Сто пятьдесят тысяч в месяц — и Денис отказался из-за ручки. А ведь за двадцать тысяч, отданных мне за этот «Паркер», он меня три дня пилил. И даже совсем не жаль, что мы не узнали, что же было в тех восьми листах.
В ночь на пятое я перешагнул раму витрины без двадцати двенадцать. Пятая ночь — торги.
В зале «Издали» было почти ни к чему: здесь и так всё висело на виду, над каждым столом по плашке, как ценники в универмаге. Почти. Я глянул сквозь портфель Ветрова, а внутри висела плашка «Смены». Ветров носил её с собой и, похоже, уже работал ею. Хотел глянуть на стол «Ладьи», но Надежда Аркадьевна уже поднималась на кафедру.
Первые три лота ушли за копейки. Четвёртым вынесли ковш.
Ковш был берёзовый, с утиной головой — тот самый, из которого я в первую ночь мысленно поил Дениса перед встречей с очередным Виталиком. Над помостом, на весь зал, повисла его плашка: кто выпьет из него, тому до рассвета везёт в сделках; пить не чаще раза в месяц, иначе удача уйдёт; вторая цена — 90 очков.
А ниже, для меня одного, стояло: «Именной курс: 160 очков».
— Продаёт Мухин, — сказала Надежда Аркадьевна.
Борис Палыч поднялся на помост в хорошем костюме, и по нему никак нельзя было сказать, что в первую ночь он сидел в ванне с коленками у подбородка.
Перед торгами ковш дали подержать двоим. Первым его взял Гладких, и над его ладонью повисло «90». Потом — женщина лет пятидесяти в пуховике и резиновых сапогах, отмытых до блеска. Руки у неё были красные, рабочие. Она взяла ковш обеими ладонями, понюхала берёзу и сказала сама себе: «Хороший». Над её руками повисло «160».
— Сыр варю, — рассказывала она женщине рядом, хотя та ни о чём не спрашивала. — Козий, у себя в деревне, в Кашине. Раз в месяц вожу сыр в Екатеринбург перекупщикам, на оптовку к шести утра. И раз в месяц меня обсчитывают.
— Двести тысяч, — сказала она, когда Надежда Аркадьевна открыла торги. — Сорокина. Больше у меня нет.
Ковш даёт удачу в сделке до рассвета. А оптовка в шесть утра, в ноябре — это ещё ночь. Мне и без чисел было ясно, кому этот ковш нужнее.
— Триста тысяч, — сказал Гладких.
Зал загудел. Я знал этот гул: так гудят, когда исход ясен и остаётся дождаться молотка. Мухин посмотрел на Гладких, на Сорокину и — через зал — на меня.
— Боря, — окликнул Мухина из-за своего стола Пашнин в пиджаке жениной работы. — Спроси парня. Он мне ленту в хорошие руки пристроил.
Мухин спрашивать не стал. Он покраснел, повёл глазами на оцинкованную ванну у своего стола и отвернулся от меня. Старому продавцу было не с руки при всём зале спрашивать приёмщика, который третью ночь стоит на полу и видел его в ванне.
— Спасибо, Виктор Семёнович, — произнёс он. — Я сорок лет продаю без подсказчиков. Отдаю Гладких за триста тысяч.
Пашнин махнул рукой и отвернулся.
— Продано, — сказала Надежда Аркадьевна и ударила молотком.
Над помостом повисло: «Передача состоялась. Провёл: Мухин. +90». Мухин отдал ковш помощнику и сошёл с помоста.
Сто тысяч сверху Мухин посчитал. Семидесяти лишних очков, которые дала бы ему продажа Сорокиной, он посчитать не мог. Сорокина постояла, сунув красные руки в карманы пуховика, потом повернулась и пошла вдоль стены к выходу. Резиновые сапоги скрипели по паркету.
Я смотрел ей вслед, и пальцы у меня сжались сами, как в первую ночь на перилах галереи. Сказать с пола я мог. Только Мухин при всём зале объявил, что продаёт без подсказчиков, и перебить его тогда значило бы осрамить старика второй раз за неделю, теперь уже моими руками. Его право и его семьдесят очков. А Сорокину я догнал у двери и взял у неё телефон: вещь под её оптовку я поищу сам. Подбирать вещь под человека — моя работа.
Гладких принял ковш у помощника и поднял его над столом «Ладьи» — неторопливо, как бокал на корпоративе.
— Удача, Надежда Аркадьевна, любит тех, кто готов за неё платить, — ухмыльнулся он.
— Удача ловит случай. — Надежда Аркадьевна ответила, не поднимая глаз от листа. Потом постучала пером по листу. — А что записано, того не перепишет.
Зал промолчал. Я не понял, зачем она это сказала. Гладких улыбнулся, как улыбаются учительнице, которая пошутила несмешно, и убрал ковш в портфель. Пить из ковша можно раз в месяц, а Аукцион стоит в городе тридцать ночей. Будь я на его месте, я берёг бы эту удачу до тридцатой, до Больших торгов. А Гладких на своём месте и был, и дураком его не назвал бы даже я.
Выходило, что в ночь, когда решится, чей Молоток, «Ладье» будет везти в сделках до рассвета, а я выйду против неё со своим глазом и без единого глотка. Сорокину обсчитывают раз в месяц. Меня собирались обсчитать один раз, зато на целый год.
А я стал внимательно искать плашки у Гладких под пиджаком.
Долго искать не пришлось.
Во внутреннем кармане пиджака, слева, у Гладких висела плашка. Не бледная, как у спящих, а яркая, как все в зале. Вещь уже проснулась. Только видеть её никто, кроме меня, не мог: плашка была под тканью.
Назвать вещь сам, как привык, я не мог: «Издали» показывает плашку, не вещь. А Гладких то и дело трогал лацкан, будто проверял, на месте ли то, что в кармане.
Предмет: карманные часы.
Свойства предмета
Что делает: пока часы при тебе, тебе верят на слово.
Зарок: при часах не лги вслух. Каждая ложь — минута отставания. Отстанут на час — встанут навсегда.
Отстают: 47 минут.
Вторая цена: 1 380 очков.
Именной курс: 1 840 очков.
Ого. Карманные часы. Неужели те самые — с подписью, которую я нашёл пять лет назад? На днях в новостях Гладких держал их на ладони. Если это они, я держал их в руках, снимал циферблат, светил лампой в процарапанную подпись.
Плашек я тогда ещё не видел. Часы потом ушли с молотка за девять миллионов рублей. Как они снова попали к нему?
