Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 136

Возражений у меня хватало, только первое слово я оставил калькулятору и набрал её цифру, пятнадцать тысяч доплаты минус двадцать за стенку. Клавиша «=» не пошла. Я нажал сильнее, и опять ничего.

– Сломался он у вас, что ли? – удивилась внучка.

Аглая смотрела на калькулятор с очень понимающим лицом.

– Не сломался, – ответил я. – Такие стенки висят в объявлениях десятками, по три тысячи, и никто их не берёт, потому что вывезти дороже. А цена, за которую не берут, ещё не цена.

Я стёр и набрал как есть, пятнадцать тысяч минус ноль. Клавиша пошла легко, будто её смазали, и на экране встали те же пятнадцать тысяч.

– Видела я эти объявления, – призналась внучка. – У соседки снизу с весны висит.

– Беляев в ценах не ошибается, – сказала ей Аглая.

Опись я сделал сразу, в своём блокноте, при обеих. По нашему уговору в неё же идут и нижние цены. Хлебницу я записал на торги от четырёх тысяч, а термометр от трёх тысяч. Цены выше я ставить не стал, пусть на спящие вещи хоть кто‑нибудь позарится. Зато дешевле ночью их уже не отдадут, а непроданные вернутся к Аглае. Она обе строки к себе переписала.

– Одна квартира есть, – сказала она без улыбки. – Осталось две. Грузчикам я плачу в пятницу, а за хлебницу с термометром получу двадцатого. И то если уйдут.

Внучка переводила ей доплату с телефона и вдруг подняла голову.

– А если вы там что дорогое найдёте? – спросила она.

– По договору что в квартире, то моё, – ответила Аглая. – Захочу – поделюсь. Обещать не буду.

– За эти две днём в скупке и на проезд не дадут, а ночью – от той цены, что я записал, если вообще кто возьмёт, – вмешался я. – А бабушка ваша первым делом проверила бы, сошлось ли. Сошлось.

Внучка махнула рукой, улыбнулась и подписала Аглае акт вывоза.

Выспался я в тот день в своё удовольствие, с половины двенадцатого до семи, а на смену взял банку гречки с тушёнкой.

* * *

В среду вечером Ксения меня опередила и написала сама. В четверг у неё сутки на пульте, по хозяевам вещей из подвала Дома быта есть новости, и надо решить, куда людям приходить за своим. Позвала зайти днём.

В четверг я поспал с половины десятого до часу, маловато, зато в половине второго уже сидел в диспетчерской управляющей компании, у стола Ксении, и грел руки о кружку чая из их чайника. Три телефона компании трезвонили по очереди, а четвёртый, карболитовый, с буквами на диске, молчал на краю её стола, безо всякой розетки.

Ксения подвинула мне листок из своей отрядной тетради.

– Двое хозяев живы, – сказала она. – По Ирининым выпискам из журналов отряд вчера дозвонился до обоих.

– Пусть несут свои старые квитанции Валентине Петровне, в Дом быта, – сказал я. – По ним она и выдаст, под роспись.

– А если квитанции за столько лет не сберегли? – Ксения подняла глаза от тетради.

– Тогда пусть берут паспорт. – Я отставил кружку. – Номер квитанции висит на самой вещи, а фамилия есть в Ирининой выписке.

Ксения записала и это, а я, не дожидаясь, пока её опять отвлечёт телефон, рассказал ей про пельменницу.

– Меня Капитолина Фроловна уже раз за жулика приняла, – объяснил я. – Лучше вы с ней первой заговорите.

Ксения кивнула, сняла карболитовую трубку и назвала:

– Капитолина Фроловна Сажина. По делу.

Шуршало в трубке так же долго, как у меня во вторник, а потом голос Капитолины Фроловны грянул на всю диспетчерскую:

– Алё!

– Капитолина Фроловна, меня зовут Ксения, я из поискового отряда, – заговорила Ксения своим диспетчерским голосом. – Со мной Беляев. Он нашёл вашу пельменницу.

– Дак каку таку пельменницу? – не поняла Капитолина Фроловна.

Ксения передала трубку мне.

– Вашу, Капитолина Фроловна, – сказал я. – Соты, алюминий, со скалкой.

Трубка подозрительно помолчала.

– А ну‑ка… Это ты, что ль, во вторник звонил? – Голос стал ещё громче. – А я‑то думала, опять жулики!

Ксения ни о чём не спросила, только записала звонок в журнал заявок.

– Я, – признался я. – А на донышке у неё гвоздём нацарапано «КАПА САЖИНА». Печатными.

– Моя! – ахнула Капитолина Фроловна. – Я ж её ещё при Брежневе гвоздём подписала, чтоб по подъезду не загуляла! Это про неё, что ль, Сенечка во вторник на весь дом кричал, что чужое продают?

– Про неё, – подтвердил я. – Её у вас сосед сдал как свою. Вещь у меня, верну вам в руки. Только сперва послушайте. Есть торги, где такие вещи берут не на вес. Половник на прошлых торгах ушёл за двенадцать тысяч, а под Новый год за вашу и пятнадцать дадут. А могут и меньше, как пойдёт.

Она так затихла, что я испугался, не бросила ли опять трубку.

– Пятнадцать тыщ? – переспросила она наконец. – За пельменницу? Сынок, ты с утра не принял ли?

– С утра я спал, – ответил я. – А цену говорю как оценщик.

Думала она долго, а я из осторожности помалкивал.

– Одной мне в ней всё равно не лепить, – сказала она тише. – Ладно. Продавай. Только чтоб при мне было. А кому – я сама скажу.

– Через час буду у вас с бумагой, – пообещал я.

Трубку я вернул Ксении, пора было и честь знать. Она положила её на рычаг и развернулась к пульту, на котором опять мигал вызов из застрявшего лифта.

Через час я был на Калинина и в этот раз вошёл через подъезд, сначала мне надо было на пятый этаж. Из Сениной мастерской на лестницу есть свой выход, Сеня из него и выглянул. Я прокричал ему, что лот Капитолины Фроловны примем у него. Ей до мастерской только по лестнице спуститься, а в субботу он и проведёт её через свою дверь на торги. Сеня закивал, сунул мне квитанционную книжку и ткнул пальцем в потолок:

– Пятый, направо!

Пельменница ехала со мной в том же пакете, в котором её принёс Тюрин.

Коврик у двери на пятом этаже был связан из старых колготок, такие я последний раз видел в детстве, а из‑за двери пахло тестом. Открыла маленькая старушка в кроличьей шапке, хотя батареи в подъезде жарили вовсю. Шапка была мужская, размера на два больше, и держалась у неё на ушах. Разговаривая, хозяйка прикрывала рот ладонью.

– Беляев, Максим, – представился я. – Это я звонил.

– Заходи, «жулик», – усмехнулась Капитолина Фроловна и посторонилась. – Ты уж не обижайся, сынок. Мне по телефону и не такое сулят.

– Жулик бы вам её назад не принёс, – ответил я и протянул пакет.

Руки у неё были крупные, рабочие, и пальцы до конца уже не разгибались. Пельменницу она взяла сразу, как своё, а всё‑таки сперва перевернула её вверх донышком, провела пальцем по процарапанным буквам и только тогда пустила меня на кухню.

– Одна сяду лепить – не лепится, хоть плачь, – пожаловалась она, поглаживая соты. – Тесто рвётся, к доске липнет. А мы с мужем всю жизнь вдвоём лепили, так ни один не слипся.

Я положил на клеёнку квитанцию из Сениной книжки и объяснил, что вещь её, а лот ночью поведу я, по её поручению, а кому и за сколько отдать, решит она сама. Строку, без которой я бы за этот лот не взялся, показал пальцем. Капитолина Фроловна сходила за своей ручкой, села и вывела крупно, с нажимом, будто наряд подписывала:

«Лот ведёт по поручению: Беляев М.»

И расписалась так, что продавила клеёнку.

– А продавать где будешь? – спросила она. – Я при этом быть хочу. Чтоб при мне.

– На торгах, в субботу ночью, – ответил я. – Сами и посмотрите, кому она достанется. Туда вас Сеня проведёт.

– Сенечка? Ночью? – Она подумала. – Ну, с Сенечкой можно. Пусть она у него пока и полежит, у Сенечки целее будет.

Теперь бы дождаться ночи на двадцатое декабря. Сядет Капитолина Фроловна в зале в этой самой мужской кроличьей шапке, и поглядим, кому её пельменница нужнее.

Про Тюрина я спросил уже в прихожей, на прощание.

– Игнашка? – Она только рукой махнула, беззлобно, по‑соседски. – Дак он у меня её на вечерок попросил. Пельменей, говорит, налеплю. Подо мной живёт, один остался. На вечерок, сынок.