Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 118

У остальных лотов свой человек нашёлся четыре раза за ночь. Один из четверых – Савва, он пришёл бы и так. Но женщину в берете и мужчину с голой ёлкой я не звал, а в гаражах Жека с Ромычем звали всех подряд, и пришёл как раз тот, кто второе утро прикуривает у соседа. Похоже, к дверям держателя тянет не только вещи, но и тех, кому они нужны.

Без четверти четыре я один раз ударил Молотком по кафедре, и строка над помостом погасла. Слов не понадобилось. Гостям теперь разрешалось говорить вполголоса, и галерея выдохнула. А я снова застегнул «Амфибию» на запястье.

* * *

Деньги покупатели всю ночь клали на кафедру, и до закрывающего удара они лежали там нетронутыми, как у Хранительницы на большом Аукционе. Теперь я раздавал продавцам их девять десятых, по списку. С «Ладьи» я удержал десятую, семь с половиной тысяч рублей, и полторы тысячи из неё легли в конверт Ларисе. А ведь эту самую витрину «Ладья» осенью собиралась заложить кирпичом! Гладких пересчитал свои девять десятых один раз и убрал во внутренний карман.

Жеке с комиссии причиталось пять тысяч рублей на бензин, всю неделю он гонял свою «девятку» по делам наших торгов. А за серую твидовую кепку он, как нарочно, остался должен магазину столько же. Жека пересчитал деньги, вернул их мне в счёт долга и постучал по козырьку той самой кепки.

– С «Ладьи» тоже десятая шла, – сообразил Жека и повернулся к задней лавке. – Слыхал, малой? «Ладья» мне кепку оплатила.

Савва кивнул, не поднимая головы. Рукав у него на спицах дорос уже почти до локтя, и шёл на него распущенный шарф.

Мне с десятой осталось больше двенадцати тысяч рублей чистыми. Не бог весть какое богатство, зато первые деньги с моего Молотка, и радости от них было не меньше, чем пятнадцать лет назад от первой зарплаты оценщика.

Аглая спустилась с галереи и пересчитала свои тридцать одну тысячу пятьсот рублей за коня, на этот раз вслух. Против того, что давал за него магазин, выходило больше чем вдвое.

– Перекупщик за коня шестьдесят тысяч давал! А Лузгин отдал за тридцать пять. – Аглая постучала пачкой по кафедре. – Разница двадцать пять тысяч, минус десятая – двадцать две с половиной. Вот их я и недосчиталась. А Лузгину за это сорок два очка, мне – ни одного.

Лузгин у края помоста сделал вид, что не слышит, и свои девять тысяч за подушку пересчитал второй раз. Сорок два очка за коня легли и в строку Дома быта.

– Покупателя назвал тот, кого вы сами вписали в строку «Лот ведёт», – ответил я. – Ему и очки.

– Со второй ночи читаю сама, – решила Аглая.

– Внизу и садитесь, со всеми, – ответил я. – Там хоть шептать не придётся.

Аглая хлопнула себя по карманам. Ручки, которой она писала всю ночь, не было. Валентина Петровна, застёгивавшая у кафедры пальто, подняла глаза.

– Ручка у тебя в подкладку ушла, слева, деточка, – подсказала Валентина Петровна.

Аглая сунула руку в левый карман куртки, нащупала дыру и вытащила из‑под подкладки шариковую ручку.

– Прорехи я теперь и сквозь ткань вижу, – пояснила Валентина Петровна. – Это мне за очки открылось.

– А ещё очки дают имя, – добавил я. – Кто много провёл, к тому несут вещи. Вас зал сегодня узнал и без очков. Фамилию слышали в листе коня, а номер у вас на борту. Ждите звонков с заказами на вывоз.

Аглая переложила ручку в правый карман, целый.

Валентина Петровна ушла к себе в «Меха», Сеня покатил на Калинина бабушкину сумку, и бабушка шла рядом. Остальные вернулись за мной коридором на Ильича. В магазине я повернул ключ в уличной двери, и первым вышел Гладких, со сложенной авоськой в кармане пальто.

Он зашагал по Ильича, не оборачиваясь.

– Максим, а на следующие торги, к десятому, до какого дня принимаете? – спросил Ромыч уже в дверях.

– До среды включительно, до семи вечера, – ответил я.

Ромыч повторил одними губами «до среды» и вышел за Серым следом.

Скоро разошлись все, кроме Аглаи. Она положила на прилавок раскрытый блокнот. Табуретку я так и принёс из зала под мышкой, не бросать же такое приобретение, и сел на неё со своей стороны. Лампа над кассой светила на страницу. Наверху стояли три ноябрьских адреса, а ниже её рукой шли два столбца, слева «скупка», справа «ночь». Строк было три – ложка, которую она нашла в описи уже после удара, ступка и штангенциркуль. И числа в правом столбце были такие, что левый рядом выглядел опечаткой.

– Сколько такого ушло в моих мешках за три недели? – спросила Аглая.

– Не знаю, – ответил я. – Этих мешков я не видел.

Аглая затянула блокнот резинкой.

Колокольчик звякнул ей вслед. «Газель» прогревала мотор под фонарём, и ниже крупного «ВЫВОЗ» на борту темнел номер для заказов. Его я и выписал на обороте чистой квитанции. Попроси я телефон у неё самой, это сошло бы за обещание, а обещать пока было нечего.

«Газель» ушла вниз по Ильича, мимо тёмной вывески «Деньги сразу». Проснувшиеся вещи из мешков Аглаи, вроде той ложки, «Ладья» замечала и несла на торги. Но спящие наверняка ездили в тех же мешках и уходили на вес вместе со всем остальным, ведь отличить их не могли ни Аглая, ни «Ладья». Номер на квитанции я обвёл дважды. Позвоню, и следующую квартиру, которую ей закажут разобрать, увижу раньше, чем там завяжут первый мешок.

Глава 10

В воскресенье в половине третьего я стоял в воротах складского бокса на Совхозной, на Эльмаше, и смотрел, как разбирают чужую квартиру. «Газель» с крупным «ВЫВОЗ» на борту подогнали к воротам задом, вплотную. Двое грузчиков сносили из кузова на бетонный пол узлы и коробки. Шофёр бригады курил у кабины и в разгрузку не лез. Хозяйка всего этого, Аглая Брусницына, держит бригаду вывоза и берёт у наследников квартиры после покойных целиком, со всем, что в них осталось. Номер для заказов я переписал с борта этой самой «Газели» и утром по нему позвонил. Аглая позвала меня на базу, потому что вывоз разбирала сама и отлучиться не могла.

Делила она привезённое, не вставая с края грузовых весов. Блокнот лежал у неё на коленке, писала она в шерстяных перчатках с обрезанными пальцами, а на решение ей хватало кивка. Кастрюли, сковородки и моток провода ушли направо, в кучу для «Денег сразу». Это скупка «Ладьи» внизу по Ильича, где платят за кило. Тюк штор, табуретка без ножки и закрытый чемодан легли налево, на свалку. Третьей кучи не было. Вместо неё у стены стояла пустая картонная коробка, и на боку у неё маркером было крупно выведено «НОЧЬ».

– Беляев. – Аглая подвинулась на весах. – Садитесь. Я делю, вы говорите.

– А, это тот, который коня продал? – оживился шофёр, вынув сигарету изо рта.

– Продавала я, – поправила Аглая и отправила налево корзинку без ручки.

– Конь‑то у нас во второй «Газели» ездил, – пожаловался шофёр. – А она капризная, зараза. В минус двадцать восемь мы её час заводили, от чужого аккумулятора прикуривали, и ни в какую. Я коня в кабину кинул – завелась с первого раза. Теперь коня нет, а мороз есть.

Он открыл дверцу и показал мне на панель над рулём. Там на липучке сидела пластмассовая собачка с головой на пружинке.

– Глянь‑ка, – попросил шофёр. – Эта не заведёт? Я б её туда пересадил.

Надеялся шофёр всерьёз, и что висит над собачкой, я тоже посмотрел всерьёз. Собачка сидела без плашки.

– Эта умеет только соглашаться, – ответил я.

Шофёр щёлкнул собачку по носу, и та закивала. Во вторую «Газель» она тоже была согласна.

Против такого разделения труда я ничего не имел и сел на край весов рядом с Аглаей.

– Ваши квартиры я хочу смотреть первым, пока вещи не легли в мешки, – начал я.

– Бригада у меня в десять уже на месте, а плачу я ей за часы. – Аглая вписала в блокнот ещё одну кастрюлю. – Ждать вас никто не будет.

– Ждать и не надо, – ответил я. – Приду к началу работы, вместе с бригадой. И наследнику бесплатно напишу опись, все вещи с ценами, а внизу моя фамилия и мой телефон.