Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 115
Я поставил её, отвернулся за карандашом и задел ножку ботинком. Табуретка грохнулась на бок, а пока я за ней нагибался, встала сама и стоит себе целёхонькая, будто её и не роняли.
Радости было столько, что хоть пляши посреди пустого магазина. Первая за зиму вещь, которую мне никто не дал и не поручил, я её просто взял и купил!
Её силой я и снял лоты с верхней полки подсобки. Разулся, встал на неё и потянулся к самой стене за тазом Серого. Потянись я так с обычной табуретки, загремел бы вместе с тазом, а эта даже не кренилась, и про равновесие я на ней думать забыл. Таз, подушку Лузгина, подстаканник и игрушку в газете я за одну ходку спустил на нижнюю полку, под руку сдатчикам, и только тогда обулся.
С одиннадцати пошли люди с улицы, и усидеть за кассой мне уже не давала «Амфибия». Перед всяким, кто подходил к двери, она толкалась мне в запястье, секундная стрелка спотыкалась, и я шёл встречать сам. Встречал их и Ларисин закон. Изнутри к стеклу, под колокольчиком, была приклеена крышка от коробки «Ладьи» с надписью маркером «Ночью – с улицы. Ноги вытирать. Без исключений.» Ноги вытирали все, наши тоже.
– Я сюда, между прочим, ходил, когда тут ещё Ларисина мама торговала, – проворчал Лузгин, но обе ноги вытер.
Жека пришёл со жвачкой за щекой, Савва – замотанный длинным серым шарфом до самых глаз, следом Серый. Потом подтянулись двое перекупщиков, сдавших Ларисе свои лоты ещё в четверг, и мужики из гаражей, куда Жека с Ромычем всю неделю разносили весть про ночь. Остальных я знал только в лицо, по ноябрьскому залу. Лотов эти люди не сдавали, шли покупать. Их двери до будущего ноября в зал не ведут, а двери держателя зимой, как оказалось, пускают всякого, кто видит плашки и пришёл на торги, если хозяин двери не против.
Кто плашек не видит, тому дорога одна – гостем. Гостей у нас называют у витрины, до полуночи, и называет тот, кто привёл или позвал, он за гостя и отвечает. Один из гаражных так и сделал. Подвёл к самовару в витрине женщину в лисьей шапке, назвал её по имени и добавил: «Гостья, со мной».
Ромыч пришёл последним из своих, без лота, и сел на подоконник у батареи.
– Я посмотреть, как платят. А там, может, и сам решусь, – объяснил он, стягивая шапку.
Без четверти двенадцать «Амфибия» толкнулась снова. Я открыл, и вошёл Гладких, один, пешком, в тёмном пальто. Прочитав правила на крышке от своей же коробки, он вытер ноги всерьёз, сначала правую подошву, потом левую, без улыбки и без всякой обиды.
Лузгин смотрел на это от прилавка с таким удовольствием, с каким другие смотрят хоккей.
– Левую бы ещё разок, – посоветовал он. – На Ильича нынче соль сыплют.
– Чужие правила дешевле соблюдать, чем оспаривать. – Гладких вытер левую ещё раз.
Руки ни я ему первым не подал, ни он мне.
– Добрый вечер, Максим, – поздоровался Гладких. – Мои в подсобке?
– На полке, Станислав Игоревич, – ответил я. – Носильщиков у нас нет, свои лоты все носят сами.
Коробок Гладких не носит. А вот авоську, оказалось, носит! Он вынул её из кармана пальто и у полки сам уложил туда ложку, ступку, разводной ключ, машинку для стрижки и штангенциркуль в деревянном футляре. Так, с авоськой, и встал в дверях подсобки ждать полуночи.
Без пяти двенадцать стрелка споткнулась ещё раз, и к фонарю подкатила «Газель» с крупным «ВЫВОЗ» на борту и номером для заказов под ним, помельче. Аглая вошла в рабочей куртке, с ключами на карабине у пояса, и вытерла ноги быстро и деловито, будто и это входило в её смету. Она повернулась к самовару, и Гладких из подсобки задержал взгляд на её спине. Написано там было то же «ВЫВОЗ», что и на борту.
– Аглая Брусницына, гостья, со мной, – назвал я её у самовара.
Спорить на этот раз она не стала. Вытащила из кармана куртки блокнот, затянутый резинкой, а из блокнота квитанцию на своего чугунного коня. Строку «Лот ведёт по поручению» я в ночь приёма нарочно оставил пустой. Кому читать её лист в зале, пусть решает сама.
– Читать будет он. – Аглая кивнула на Лузгина. – В октябре у меня сервант за полторы тысячи взял, значит, цену знает. Почём потом продал, не слышала. А уж коня при мне продаст.
Она вписала в пустую строку «Лузгин» и расписалась.
– Сервант твой я до сих пор продать не могу, – поправил её Лузгин. Он повернул квитанцию к лампе и первым делом нашёл графу с нижней ценой. – Прочту.
Без минуты двенадцать я вынул из рюкзака Молоток, а на его место сунул подстаканник с игрушкой, их листы читать мне. В полночь Молоток потянул мою руку к стеклу витрины у самовара, как пёс тянет поводок к знакомой двери. Я глянул на «Амфибию». Секундная стрелка шла не спотыкаясь, больше никто не шёл, и только тогда я повернул ключ в уличной двери и погасил лампу в витрине. Молоток коснулся тёмного стекла. Наши отражения рядом с самоваром пропали, вместо них открылся коридор с жёлтыми лампами, и оттуда пахнуло сухим теплом. Сдатчики разобрали с полки свои лоты, Аглая забрала от трубы отопления коня. Я пропустил всех, Гладких с авоськой тоже, и вошёл последним, с табуреткой под мышкой.
Свой зал я увидел впервые и заулыбался во весь рот. Меньше большого зала Аукциона и проще, но мой, и торги в нём пойдут под моим именем! Лавки стояли рядами, как в клубе при цехе. Впереди – невысокий помост с кафедрой, вдоль задней стены тянулась галерея с деревянными перилами, и горели те же зелёные лампы. Над помостом висела одна строка, пока пустая, на ней будет загораться всякая передача. Места на лавках я из любопытства пересчитал, и вышло их столько же, сколько нас шло от трёх дверей, гостей не считая. Зал пересчитал нас раньше меня.
Пока все рассаживались, я стоял, положив ладонь на кафедру, а Молоток из пальцев выпускать не хотелось. Его вложила мне в руку рукоятью вперёд Хранительница большого Аукциона, Надежда Аркадьевна. Сама она у себя стучала по кафедре другим, рабочим молотком, и ей хватало одного удара, чтобы замолчал весь зал, до последнего человека на галерее.
Табуретку я придвинул вплотную к кафедре, со своей стороны. Чем не стол? Ставь на неё лоты и с неё же подавай подержать. Аглая поднялась на галерею, и рядом с ней села женщина в лисьей шапке, Зинаида, гостья одного из гаражных.
Первым, что я сказал в этом зале, были имена гостей, названных у витрины на Ильича.
– Гости этой ночи: Аглая Брусницына, со мной, и Зинаида, с гаражными, – объявил я.
Сени ещё не было, и на первой лавке пустовали два места. И тут «Амфибия» толкнулась мне в запястье. Навстречу я не пошёл, а повернулся ко входам и гадал, кто и откуда сейчас выйдет. Через минуту коридором из «Мехов» пришла Валентина Петровна, одна, без гостей. Встав у кафедры со своим экземпляром списка ночи, который переписала вечером у Ларисы, она оглядела лавки.
Но когда пойдут лоты, на каждый толчок ко входам не навертишься, а бросать лот посреди торга – последнее дело. Предупреждают ли снятые часы, я не знал. Вот я и расстегнул ремешок и положил «Амфибию» на кафедру циферблатом вверх, себе под руку, чтобы увидеть это своими глазами.
– Лот первый! – объявила Валентина Петровна тем голосом, каким у себя в «Мехах» зовёт на примерку.
Лузгин прочёл лист своей подушки, и над ней повисла знакомая мне плашка:
Предмет: подушка.
Свойства предмета
Что делает: кто на ней уснёт, тому приснится ответ. Не на тот вопрос, что он задавал.
Зарок: утром перескажи сон первому, кого встретишь. Не перескажешь – станет простой подушкой.
Вторая цена: 4 очка.
Подушку я положил на табуретку и подавал подержать всем, кто тянул руку. Ставки поднимали по тысяче рублей, желающих раз от разу становилось меньше, и на десяти тысячах остался один пожилой мужчина в кроличьей шапке. Его Лузгин и назвал покупателем.
Перед ударом я спросил его, зачем ему подушка. Спросил по привычке, ничего такого не задумывая. Пятнадцать лет за прилавком я спрашиваю у всякого, зачем ему вещь, потому что не подойдёт – принесут обратно. А отсюда обратно не приносят.
