Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 108
– Ты когда научился? – шёпотом спросил Денис через стол.
Бросить песню на середине мне было нельзя, и я ответил между строк:
– Вчера.
Мехи сошлись на последнем аккорде, а кухня всё молчала. И рука у хозяйки к виску не вернулась.
– Играешь плохо, – сухо сказала хозяйка.
– Так я только учусь, – улыбнулся я. – А голова как? Полегчало?
– Голова прошла, – признала хозяйка, помолчав. – Пар, видать, вытянуло.
Отодвинутую было тарелку она придвинула обратно и взялась за вилку. Давно меня так приятно не хвалили! Про то, чтобы выводить гостей, хозяйка больше не вспоминала.
Кастрюля у хозяйки одна, и пельмени ушли в три захода. Тарелок на всех не хватило, Шумилову достались блюдце и крышка от кастрюли, Денис ел из салатницы и не жаловался. А мне, как повару, перепал первый пельмень, у плиты, на пробу, и последняя порция, со дна.
После песни шуметь никого уже не тянуло, и до дела, ради которого я собирал своих, мы добрались вполголоса.
– Значит, так, – начал я. – Открываем приём, и точек у нас три. Ильича, «Меха» на Кировградской и Калинина.
– Квитанции у меня есть, – тут же отозвалась Валентина Петровна. – Приёмщицу, деточка, учить не надо.
– Это у вас чё, стартап? – оживился Гоша.
– Кооператив, – поправила хозяйка.
– Комиссионка, – закончил я.
Гоша кивнул, будто так и думал, и отправил в рот пельмень.
– Комиссия – десятая, одна для всех, – продолжил я. – Лариса просит пятнадцать процентов.
– У Ветровых свой порядок был, у нас будет свой, – рассудила Валентина Петровна.
– Десятая – по‑божески, – первым одобрил Лузгин. – Я это не за себя говорю. – Он подумал. – Ну и за себя тоже.
– С десятой – понесу, – подтвердил Шумилов. А уж он‑то сам продавал и держал цену, и его согласию в таком деле я верил.
– Мне Лариса с выездов десятую от комиссии платит, плюс бензин, – сообщил Денис. – И ничего, живу. Честная доля. Как тогда, в том за…
Валентина Петровна наступила ему под столом на ногу. Денис покраснел весь, от бороды до лба, и поправился:
– … в той приёмке.
Ромыч долго молчал, а потом заговорил негромко, глядя в тарелку:
– У сына в классе на ёлку в цирк собирают. С десятой сдам что‑нибудь – и на цирк хватит. С пятнадцати процентов – уже подумаю.
Так и решили – десятая.
– Точке, где приняли лот, – её доля, – сказал я. – Ильича, «Меха», Калинина.
– Мне за мою точку денег не надо, деточка, – замахала руками Валентина Петровна.
– Прейскурант, Валентина Петровна, – возразил я. – Одна цена для всех, ваше же слово. Ларисе доля, и вам доля.
Денис был рядом, когда Валентина Петровна сказала это слово впервые, и ухмылку в бороде теперь даже не прятал. А сама она погрозила мне пальцем и засмеялась.
– Поймал, деточка, – признала Валентина Петровна. – Ладно уж.
– А бензин? – спросил Жека, перекатив жвачку за другую щёку.
– С комиссии, – ответил я.
Жека кивнул так, будто ему подарили канистру.
– Ночи – как в ноябре, каждая пятая, – продолжил я. – Первая – в ночь на пятое. Лоты сдают заранее, с листом, – до пятницы, до закрытия. Кто не успеет, пойдёт на следующие торги. А деньги людям нужны до десятого.
– За комнату – к десятому, между прочим, – напомнила хозяйка над тарелкой.
– Вам – раньше всех, хозяйка, – пообещал я.
Хозяйка хмыкнула и снова принялась есть.
– Теперь кто где принимает, – перешёл я к главному. – Ночью – я, на смене. В «Мехах» – Валентина Петровна.
– Приму. – Валентина Петровна достала из сумки квитанционную книжку.
– На Ильича днём – как скажет Лариса, утром я её спрошу сам, – продолжил я. – А на Калинина к Сене ехать надо. По телефону он половину не расслышит, а другую переспросит.
– Завтра съезжу, – вызвался Жека. – Договорюсь.
– Лист сдатчик пишет сам, при приёмщике, – добавил я. – Что за вещь, откуда, кто за неё ручается.
Остальное я раздал коротко. Жеке – возить людей и лоты, Валентине Петровне – квитанции и объявления, Савве – ремонт. Савва ничего не сказал, только вынул отвёртку из‑за уха и положил возле тарелки, будто расписался. А цены – Лузгину, который хоть на барахолке, хоть в Москве знает, почём что уйдёт.
– А мне с этого что, кроме головной боли? – спросил Лузгин.
– Первая ночь начнётся с твоего лота, – ответил я. – Пока у покупателей кошельки полные.
– Тогда моя – первая, – согласился Лузгин. – И цены за мной.
Лот‑то свой Лузгин принёс на Ильича, и выходило, что Ларисина дверь заработает свою долю с первой же ночи. Ночью я отнесу подушку на смену и положу в подсобку, в пакете, как договорились.
– И последнее, – сказал я. – Своим разнесите три вещи. Десятая. Ночь на пятое. Вранья в листе не берём.
Валентина Петровна медленно кивнула, а Жека даже жевать перестал. Они‑то слышали в этом зарок Молотка. Секрета я из него не делал. Кто был в зале, тот и так его знает, а у сдатчика при таком правиле одним сомнением меньше, нести ли вещь ко мне.
– Правильно, – одобрил Денис. – Я бы к такому понёс.
Разносить взялись все. Лузгин – перекупщикам и барахольщикам, Жека с Ромычем – по гаражам, Валентина Петровна – заказчикам Дома быта, Шумилов – своим.
В ноябре я собирал Дом по одному человеку, а сегодня он собрался у меня разом, кто по звонку, а кто сам на свет, и сидел на хозяйкиной кухне локоть к локтю. И как же я был рад! Лучшего начала для своих торгов не придумаешь.
– В ночь на пятое, – закончил я. – Объявите, Валентина Петровна. Только вполголоса.
Вполголоса Валентина Петровна не умела. Она встала, поправила сантиметр на шее и объявила на всю кухню тем голосом, каким на вокзале объявляют посадку:
– Граждане сдатчики! Приём ведётся до пятого числа! Торги – в ночь на пятое! Вранья в листе не берём!
Соседи за стеной застучали.
Хозяйка молча отложила вилку, поднялась и ответила соседям тем же, только кулаком.
Лот на первую ночь у меня уже был – подушка Лузгина. А второй, глядишь, принесут с утра, и после смены я с Ильича уходить не собирался.
В ночь на пятое Валентина Петровна тем же вокзальным голосом объявит подушку, а я буду смотреть в зал. Кто первым потянет к ней руку?
Глава 7
Во вторник в девять я сдавал Ларисе смену и первым делом выложил ей про десятую. Пусть лучше услышит от меня, чем от первого же сдатчика, который спросит про неё с порога её собственного магазина.
– Совет решил, что комиссия – десятая часть с продажи, одна для всех, – сообщил я. – Пятнадцать процентов не прошли, говорю как есть. Но если вещь сдали через твою дверь, тебе с этой комиссии пятая часть. Продали лот за десять тысяч – комиссия тысяча, из неё тебе двести.
Пока Лариса дописывала в тетрадку ночной остаток, я всё прикидывал, с чего она начнёт. Голову от тетрадки она подняла не раньше, чем вывела последнюю цифру.
– А против десятой кто был? – спросила она.
– Никто, – ответил я. – Ромыч сказал, что с десятой сдаст что‑нибудь и сыну на цирк хватит, а с пятнадцати он ещё подумает.
– Против цирка я не пойду, – проворчала Лариса.
– Тогда второе. – Я кивнул на дверь. – Лоты понесут через твою дверь. Давай днём их будешь принимать ты, а я ночью на смене сам сверю вещи с квитанциями и подготовлю к торгам.
– Приму, – согласилась Лариса. – Только лоты пойдут на отдельную полку в подсобке, в опись магазина я их писать не буду. И квитанция на моём бланке.
– Договорились, – ответил я. – И ещё просьба. Записывай, откуда пришёл человек и кто его к нам направил. Наши рассказывают про торги своим, вот я и хочу знать, от кого люди про нас узнают.
Просьбу мою Лариса приняла всерьёз, во всяком случае третью графу в тетрадке прочертила по линейке. Рядом с «Пришли» и «Ушли» встало аккуратное «Откуда».
