Ночной аукцион. Дилогия (СИ), стр. 101
Один раз терпения всё же не хватило, и я поднял глаза на галерею. Мама в синей кофте стояла у резных перил рядом с Ниной, вся подобравшись, как на родительском собрании, когда вот‑вот дойдут до её сына. Свёрток в фольге она сунула мне ещё у прилавка, едва пришла, и две котлеты на хлебе я там же и съел, стоя. После первого удара будет не до еды.
Тут вдоль первого ряда пошёл Кирилл. Шёл вежливо, ни на ком не задерживаясь, вроде как вышел человек поздороваться с гостями продавца. А возле Кузи взял да и остановился, в шаге от меня. Люди «Ладьи» однажды уже стояли под Кузиной дверью, а в том подъезде старое прозвище помнит любая соседка.
– Кузя Пятьсот? – уточнил Кирилл, будто сверял фамилию по списку.
Кузя поднял на него глаза. Вечером, у себя на кухне, он от этого прозвища грохнул кружкой по столу.
Сорокина потянулась правой рукой к его локтю.
– Пятьсот, – ответил Кузя вполголоса, ни на волос громче, чем велено. – А вам, молодой человек, и за так не сыграл бы.
Вот такого я от Кузи не ждал и еле удержался, чтобы не хлопнуть его по плечу.
Кирилл ушёл к столу «Ладьи» тем же шагом, каким пришёл.
И Надежда Аркадьевна взяла с кафедры рабочий молоток и ударила. Звук ушёл под потолок, а за ним по залу, стол за столом, гасли разговоры, как окна в доме после полуночи.
Почти час шли мелкие лоты, одиночки да Дома, чьи строки теснились в самом низу табло. Вела их Надежда Аркадьевна сама, своими словами, как вела задолго до меня. «Ладья» сбыла ложки с подстаканниками за минуты и, как всегда, получила за всякую вещь вторую цену.
Пашнин, сухой, седой, в пиджаке на размер больше, поднялся на помост около четверти второго и поставил на кафедру жестяного попугая. Заводская штамповка, не бог весть какая редкость, на приёмке я дал бы за такую от силы две тысячи. Лист Пашнин прочёл сам, и над помостом повисла плашка:
Предмет: попугай.
Свойства предмета
Что делает: в руках хозяина говорит то, что хозяин хотел сказать, а не то, что сказал.
Зарок: хозяину при нём не врать. Соврёшь сам – замолчит навсегда.
Вторая цена: 7 очков.
Пашнин снял попугая с кафедры и посадил на ладонь.
– Не меньше пяти тысяч, – назначил Пашнин.
– Хоть бы десять, – поправил попугай его голосом, только жестяным, будто из ведра.
Пашнин и бровью не повёл. Деньги он считал всю жизнь и стыдиться их не привык. А соседние столы заулыбались.
Первым не утерпел Мухин, грузный, с красной шеей над воротником, и приподнялся над столом «Медного квадрата».
– Семь тысяч! – гаркнул он на весь зал. – Мне при такой птице врать незачем!
– Слышу, Борис, – отозвался Пашнин.
– Ты, Боря, сорок лет у Книги торгуешься, – проскрежетал попугай. – У тебя эта птица к утру замолчит навсегда.
Мухин побагровел и захохотал первым, а за ним басом, с кашлем, загудели старики «Квадрата».
И тут из‑за нашего стола, опираясь на палочку, поднялась Нелли Борисовна Зубарева.
– Десять тысяч, голубчик, сколько вы и хотели, – предложила она. – Я всю жизнь говорю людям правду в глаза, а одно так и не сумела сказать.
Мухин махнул рукой и сел.
– Зубаревой. Десять тысяч, – решил Пашнин.
– Зубаревой. Десять тысяч, – повторил попугай.
Надежда Аркадьевна ударила.
Зубарева заплатила у Книги. Пашнин молча отдал ей попугая в руки и сошёл к столу «Квадрата», а она понесла птицу к нашему столу, прижимая к груди и её, и палочку.
– «Ладья». Ведёт Гладких, – объявила Хранительница.
Гладких застегнул пиджак на одну пуговицу, сам принёс от своего стола шахматные часы и взял у Надежды Аркадьевны рабочий молоток. Лист он читал с часами в руках, спокойно, приятно, ни разу не запнувшись, и за двумя‑тремя чужими столами его слушали с улыбкой. Мне было не до улыбок, всякое слово я ловил, но неправды в листе так и не нашёл. А над помостом повисла плашка, знакомая мне с первой ночи:
Что делает: замедляют время, пока идёт твой ход.
Получателем в листе стоял тренер шахматной секции. Гладких назвал его фамилию и цену, и фамилия мне снова ничего не сказала. Поднялся невысокий мужчина в вязаном жилете у дальнего стола, и молоток стукнул по кафедре. Тренер отнёс к Книге конверт, Гладких отдал ему часы, и тот сразу пощёлкал кнопками, щёлк‑щёлк, будто садился играть.
Передача состоялась. Провёл: Гладких. +400 очков.
Гладких вернул молоток Надежде Аркадьевне и, сходя с помоста, коснулся ладонью левого лацкана, под которым у него лежали карманные часы Нининого прадеда.
Без четверти два дошла очередь и до нас, и рабочий молоток Надежда Аркадьевна протянула мне.
– Дом быта. Ведёт Беляев, – объявила она.
Сундук ждал у нашего стола. Ключ от гаража я отдал Серому ещё перед поездкой к Кузе, вечером Серый с помощником сундук забрали, а после полуночи внесли в зал через дверь Дома быта, ту, что сторожит шапка Валентины Петровны в витрине «Мехов». К помосту лоты обычно подают люди в чёрном, но, пока я искал их глазами, у сундука уже стоял Жека и держался за ручку на одном торце.
– Без меня не понесут, Макс! – заявил Жека и хлопнул ладонью по жестяной крышке. – Он мне спину сорвал, думает, победил? Сегодня реванш!
Серый, от которого и здесь тянуло табаком, молча взялся за ручку на другом торце.
Отговаривать Жеку при людях я не стал. Но за спину его я бы не поручился, а сундук на пятьсот тысяч ронять на глазах у хозяина не собирался. Я положил рабочий молоток на кафедру, спустился к нашему столу и подвёл руку под дно с Жекиной стороны.
Подняли. И на первой же ступени Жеке схватило спину. Он замер с перекошенным лицом, но ручку не выпустил, и его край всей тяжестью лёг мне на руку, а сундук даже не качнулся. Серый потянулся было перехватить, да куда там, Жека не отдал. Так они вдвоём и несли его за ручки, а дно до самого верха держал я. Сундук поставили у кафедры, и оба отошли к стене у помоста. Жека стоял там согнувшись, но с таким лицом, будто реванш всё‑таки за ним, а Серый рядом.
Я положил ладонь на крышку и прочёл слова заявки:
– Сундук. Начало прошлого века. Жесть, петли и ручки родные. Замок поставлен позже. Получатель – Ветров Г. Л.
Что сундук делает, Хранительница сама переписала в Книгу с плашки, а плашку над помостом читал весь зал, гости тоже. И всё‑таки про починки я сказал вслух, глядя на Пестова:
– Сундук чинит одну чужую сломанную вещь за ночь. Осталось шесть починок. После последней он уснёт навсегда.
Пестов в первом ряду медленно кивнул. Что после последней починки сундук уснёт, он слышал от меня ещё в гараже.
Ладони с крышки я не снимал и ждал вопросов из зала. Никто не поднялся, даже за столом «Ладьи». Да и о чём тут спрашивать, когда замок назван и починки названы?
– Сундук продаю по доверенности хозяина, – объявил я. – Ветрову. Пятьсот тысяч рублей.
Вот теперь руку с крышки можно было снять с чистой совестью, и я ударил рабочим молотком по кафедре. Ветров поднялся, отнёс конверт к Книге у края помоста, Надежда Аркадьевна пересчитала деньги и записала. А на обратном пути Ветров положил ладонь на крышку сундука и подержал её там, не торопясь.
Передача состоялась. Провёл: Беляев. +450 очков.
Какой‑то мужчина через два стола от нашего привстал перечитать строку, и сосед потянул его за рукав обратно. Ещё бы ему не перечитывать, когда вторая цена на плашке сундука стояла 320 очков, а в строке оказалось больше. Сундук унесли люди в чёрном.
Гармонь я взял со стола Дома быта, а до этой минуты она мне за ночь ни разу в руки не попадала. Всю дорогу её нёс Кузя. Ещё у витрины я сказал ему, что в зале его могут попросить сыграть, а хорошего ответа у него не будет. Ворчания у Кузи хватило на весь коридор, но на наш стол гармонь он поставил сам и выговорил своё условие. Пусть, мол, стоит у него на глазах, и платят пусть при нём.
