Дочь серийного убийцы. Моя история страха, боли и преодоления, стр. 54

На следующее утро зашел священник и спросил, может ли он помолиться за меня. Я пробормотала согласие и всхлипывала, пока его слова доходили до меня. Что мне действительно было нужно, так это экзорцизм.

Вскоре после пребывания в больнице я залезла в интернет, поискала психотерапевтов, нашла одного, у которого был ближайший офис, и, борясь со всем, что во мне было, заставила себя пойти туда. С завязанными узлами в животе и огромным желанием убежать, я сидела в приемной терапевта и снова ставила пометку в дурацкой графе «Суицидальные мысли».

Проклятые крошечные блоки для осуждений. Проклятые кабинеты психотерапевтов.

— Мне нужна помощь.

— Для этого я здесь.

— Да, но у меня тут необычное дело. И мне очень важно обеспечить конфиденциальность, — я сказала это милой даме с желтым блокнотом и ручкой, которая терпеливо слушала, сидя на стуле у двери.

Я смотрела на дверь, как будто что-то плохое могло ворваться в нее в любую секунду.

— Только я буду видеть ваши документы; я закрою их в своем шкафу, хорошо?

— Хорошо. Врачи моей мамы делают то же самое для нее, там, в Уичито. Оттуда я родом…

— Так, и что происходит?

— Ну, понимаете, мой папа… сидит в тюрьме. Он сидит за убийство.

Терапевт не дрогнул.

— Он известен как В… T… К. Может быть, вы слышали о нем? Мы были в новостях некоторое время назад. Моя девичья фамилия Рейдер. Отец…

Дама по-прежнему не дрогнула. И она пыталась смотреть мне в глаза, хотя я изо всех сил старалась уклониться от ее взгляда.

— Мне не нравится говорить B… T… K.

— Почему?

О, черт возьми, она настроена по-деловому.

— Потому что это то, за что он отвечает, и потому что это не мой отец, человек, которого я знала.

Я продолжила:

— У меня в голове что-то застряло. Как петля. Я не понимаю этого. Мне кажется, я схожу с ума. Это происходит с того дня, когда арестовали моего отца. У меня проблемы с незнакомцами: мужчины в форме, ремонтники, курьеры. Даже встреча с полицейским заставляет меня подпрыгнуть и может привести в состояние повышенной тревоги. Как будто я жду, что со мной случится что-то ужасное. Я готовлюсь к этому. У меня сильно болит живот — несколько недель назад я попала в больницу из-за этого. И в груди все время тесно, как будто ее сдавливают. Я мало работаю, много сплю. И иногда я очень злюсь. Мне это не нравится. У меня ужасные ночные кошмары, которые преследуют меня на протяжении всей жизни. Они у меня с детства. Я не хочу больше так жить. Вы можете мне помочь?

— Да, — сказала она. — Похоже, что у вас тревога и депрессия. Это очень распространенное явление, особенно после травмы. То, что у вас сдавливает грудь, может быть следствием тревоги — мы можем поработать над некоторыми техниками, чтобы помочь с дыханием. Иногда мы много спим, потому что это блокирует боль на некоторое время. Так?

Правильно. Беспокойство и депрессия. Кто-то наконец-то сказал это вслух. После Мишель в первый год обучения в колледже. Прошло десять лет, но теперь у этого появилось название.

— И тело часто может реагировать — знать вещи, чувствовать вещи, которые разум не знает или еще не готов к этому. Ваш желудок может реагировать на старое воспоминание, старую травму.

О!

— Только что прошла годовщина ареста моего отца. — Я получила легкую улыбку понимания от моего терапевта после этого признания.

— Кроме того, похоже, то, что вы описываете, — то, что застряло у вас в вашей голове, — это посттравматическое стрессовое расстройство. Сокращенно ПТСР. И определенные воспоминания, ситуации, незнакомые люди могут провоцировать вас. Ваши ночные страхи могут быть следствием ПТСР, а могут быть более общим расстройством сна.

— О, ПТСР, так вот в чем дело. Я не знала, что у этого есть название. Я думала, что схожу с ума.

— Нет. И я могу вам помочь.

— Но никто не умер, как в аварии с моим двоюродным братом. Это было в 1996 году и застряло на некоторое время в моей голове, в первый год в колледже.

— Вы попали в аварию?

— Нет. Просто мне рассказали, и я читала об этом. Но я могла представить себе такое. Представить себе это, понимаете? Вот это и застряло.

— И как вы выбрались?

— Я пошла к консультанту в кампусе. Она заставила меня пережить день смерти моего двоюродного брата в деталях, чтобы я успокоилась. Сказала мне, что воспроизведение аварии было обычной реакцией на травму.

— Точно. Десенсибилизация к травме — умно. Звучит так, как будто ваш разум — ваше тело — воспринял визит агента ФБР как угрозу. И вы, по понятным причинам, испытали шок, услышав такие разрушительные новости. Это и есть травма.

Она сделала паузу, чтобы дать мне возможность осознать это.

— То, что сделал ваш отец, то, что вы знаете об этом, — все это травма. То, через что вы прошли после его ареста, — травма, и, похоже, все это уходит корнями в ваше детство.

— Да, — тихо пробормотала я, опустив голову.

— Давайте уделим немного времени тому, чтобы узнать друг друга. Мы постараемся, чтобы вам было комфортно здесь, комфортно со мной, и когда вы будете готовы, мы начнем работать над этим. Я могу помочь вам. Я уже смогла помочь другим.

Помочь. Она продолжала произносить это слово, когда у меня не было никакого желания произносить его самой.

Мне нужна помощь.

* * *

Терапия сопровождалась домашними заданиями. Задания, от которых я кривилась и закатывала глаза.

Я должна была регулярно ходить пешком, чтобы помочь своему организму бороться с тем, что его атакует. Гулять на улице в начале марта было прохладно, а одиночество за пределами дома могло усилить мою тревогу, поэтому я попробовала гулять в торговом центре. Несколько раз мне удалось пройтись, следуя за элегантно одетыми любителями силовой ходьбы, но инстинкт бездельника пересилил мои попытки заняться спортом. Даже остановка у киоска с печеньем была недостаточным стимулом.

Я обратилась к психиатру, который назначил мне антидепрессант и снотворное. Но снотворное привело к тому, что я стала видеть плавающие предметы и натыкаться на стены, что было не слишком приятно.

Я сказала маме, что вернулась к терапии, а она ответила: «ПТСР. Это то, что, по словам моего терапевта, у меня тоже есть. С того дня, когда твоего отца арестовали».

Мы пережили одну и ту же травму с разницей в шестнадцать часов.

Мы были благодарны, что маме больше не нужно платить по ипотеке, но было грустно осознавать, что дом собираются снести.

Мама была втянута в судебный процесс, адвокат работал на нее на общественных началах. Иск против нее был отклонен. Но даже после этого мама все еще не могла найти покупателя на дом, пока кто-то анонимно не сделал шаг вперед и не погасил ее ипотеку, передав дом в дар Парк-Сити, чтобы его снесли. Это был потрясающий, безмерно добрый и щедрый поступок, который кто-то совершил для моей семьи.

Мы были благодарны, что маме больше не нужно платить по ипотеке, но было грустно осознавать, что дом собираются снести. Но это было лучше, чем если бы люди снимали в нем третьесортные фильмы ужасов или разбирали его по частям и выставляли на продажу на eBay.

7 марта, за два дня до шестьдесят второго дня рождения моего отца, наш старый дом снесли бульдозером. Тридцать четыре года воспоминаний исчезли вот так. Землю должны были превратить во вход в парк, но этого так и не произошло. В следующий раз, когда приезжала в Канзас, я медленно проехала мимо, но не остановилась. Мои деревья — единственное, что осталось на месте.

Апрель

Весной я была заместителем в шестом классе и во время планирования пошла воспользоваться копировальным аппаратом. В кабинете стояли детективы с блестящими значками на бедрах и пистолетами в кобурах.

Пытаясь скрыть свой страх, я делала копии и старалась не смотреть на них. Один из детективов заметил мое лицо и мягко сказал: «Все в порядке. Мы нашли записку с угрозой насилия в школе, но мы остановили ее вовремя».