Дочь серийного убийцы. Моя история страха, боли и преодоления, стр. 52
Хорошо?
17 декабря
Керри,
я знаю, что не будет «Веселого Рождества» или «Счастливых праздников» из-за меня и всех семейных обстоятельств. Ты глубоко ранена и, возможно, никогда не поймешь и не смиришься с происходящим.
Хочу, чтобы ты знала, что я обрел мир с Богом, и когда-нибудь мы встретимся снова, на «другом берегу реки».
Ты всегда будешь оставаться для меня дорогой и любимой.
У меня двое замечательных детей, и я так рад, что ты познакомилась с Дерианом. Было здорово, когда мы все встретились на Рождество 2004 года. Это был особенный год, спасибо, что приехали домой. Пожалуйста, проведите больше времени с мамой в этом году. Ей будет тяжело. Ее мира, который она очень любила, больше нет.
Надеюсь, с ней все будет хорошо. Сегодня здесь идет снег! Благословенного и лучшего 2006 года.
С любовью,
папа.
40. Пустыня — отличное место, где можно спрятаться
25 февраля 2006 года
Финикс, Аризона
Время навсегда было размечено: до 25 февраля 2005 года — после 25 февраля 2005 года.
До папы. После папы.
Прошел год. Мы справились, мы выжили.
Утром 25 февраля 2006 года я проснулась от яркого солнечного света, проникающего сквозь окна дома моей кузины Андреа. Мы с Дерианом были в Финиксе, спали на раскладном диване в ее гостиной. Мое колено болело, живот жгло от тревоги — воспоминания, — но мое сердце было в порядке. Дом был полон шума, самого лучшего, и моя мама просыпалась в комнате для гостей рядом с нами.
Жизнь. Надежда. Мир.
Дериан тоже искал покоя. Его бабушка Перл скончалась за день до нашего отлета в результате инсульта, случившегося летом. Мы были рады, что в последние несколько лет нам удавалось приехать в Нью-Йорк, чтобы повидаться с ней.
Семья хотела быть вместе на юбилее и подальше от новостных бригад, поэтому моя мама, бабушка и дедушка поехали в Финикс, чтобы собраться вместе с другими родственниками. Мы с Дерианом прилетели из Детройта.
В начале недели мы с Дерианом поехали на север, чтобы осмотреть плотину Гувера, как мы ездили с отцом на запад в 1986 году. Мы доехали по грунтовым дорогам до дальнего западного края Большого каньона, и я глубоко дышала, наблюдая, как туманно-оранжевое солнце садится на красновато-пурпурные склоны, с которых открывается вид на реку Колорадо.
Мы с папой проплыли бы здесь недалеко, если бы попали на рафтинг, о котором мечтали.
Пока мы с Дерианом ехали по трассе 66, я заполняла машину рассказами о своей прежней жизни с отцом. Еще одна часть меня ожила среди суровых песчаных равнин, теплых хребтов и темных гор. За последний год здесь я больше всего чувствовала себя дома.
Утром в день годовщины кузина подарила нам с мамой серебряные ожерелья с крестами; я сразу же надела свое. Тоскуя по тишине, Дериан, мама и я отправились на север.
В Седоне мы поднялись по крутой каменной дорожке к впечатляющей часовне Святого Креста, которая выпирает из массивных красных скал с видом на пустыню. Мы были среди множества туристов, но, когда я вошла в святилище, на меня снизошел покой, которого я давно не чувствовала.
Дом.
Бог.
Ряды красных вотивных свечей мерцали огнями на оранжево-коричневых каменных стенах, и я могла бы стоять под массивным каменным крестом, глядя на возвышающиеся вдали склоны, до конца своих дней.
Бог?
Побольше бы таких дней.
Мы побродили по магазинам и местному рынку с картинами и поехали на север через национальный лес Коконино вдоль каньона Оук-Крик, улавливая проблески воды, стекающей по его медного цвета узким изгибам. Высоко на горной дороге мы с Дерианом остановились на привал и вышли на опушку, чтобы посмотреть на долину сосен.
Папа должен быть здесь. Ему бы это понравилось.
Выдохнув, я поняла, что даже в один из лучших дней я была на грани, ожидая чего-то ужасного. Мое тело, мои легкие, мои кости — все чувствовало тяжесть этого дня.
Поздно вечером мы вернулись в Финикс и собрались за столом в кругу семьи на ужин. Это был хороший день, но с наступлением вечера на меня опустилась грусть, и я заплакала. Мне было неловко плакать в ресторане в присутствии моей семьи.
Низкими голосами они спросили меня, и я сказала: «Папа… я скучаю по нему. За сегодня много произошло…»
Горе. Забавная штука, оно пришло и ушло.
Я скучала по своему отцу. Это был один из первых случаев, когда я призналась в этом. Можно ли было признаться, что я скучаю по серийному убийце? Что я любила его?
Но я не скучала по серийному убийце, не любила его — я скучала по своему отцу. Я любила своего отца.
Я понятия не имела, что думают обо мне люди за этим столом — люди, которых я тоже любила.
Но это было так. В тот день я вспомнила своего папу, которого любила и по которому скучала. Это всегда было так просто и так сложно.
Июнь
Детройт
Я не помню, чтобы получала какие-либо письма от отца весной 2006 года, но одно пришло за четыре дня до моего двадцать восьмого дня рождения. В письме не было ничего страшного, но оно привело меня в ярость. Дело было не в том, что было написано в письме, а в отсутствии того, что должно было быть.
Под поверхностью моего гнева скрывалась выгребная яма черной боли, которую я редко осознавала. Горе не имело ни логики, ни причин. Мое горе не укладывалось в те стадии, о которых вы слышали: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Мое горе подпрыгивало, как мячик для пинбола, запуская все, что ему вздумается и когда ему вздумается.
Проснувшись от ночного ужаса и не в силах заснуть, я, ковыляя, добралась до компьютера, подперла ногой перевернутый мусорный бак и напечатала письмо отцу впервые за последний год.
Я носила черный шарнирный коленный бандаж с марта, после операции на связках, чтобы вправить коленную чашечку. На следующий день после операции мне казалось, что мое колено горит — самая сильная физическая боль, которую я когда-либо испытывала. Когда я позвонила хирургу, чтобы увеличить дозу обезболивающих препаратов, он сказал: «О да, боль при таких операциях как после выстрела из пушки».
Я медленно восстанавливала силы и способности с помощью физиотерапии и времени, но прошло еще несколько месяцев, прежде чем я полностью исцелилась.
В первую неделю Гамми и Молли с удовольствием бегали вверх-вниз по моей ноге, обмотанной поролоном. Я едва могла дойти до туалета и обратно на костылях. Дериан оставлял обед, напитки и пакеты со льдом в мини-холодильнике рядом с диваном, прежде чем уходить по утрам. Он принес домой набор из трех дисков с фильмами «Парк Юрского периода», чтобы подбодрить меня, и установил кресло в ванной, чтобы помочь мне помыться.
К лучшему или к худшему. В болезни и в здравии. Любовь никогда не подводит.
Я медленно восстанавливала силы и способности с помощью физиотерапии и времени, но прошло еще несколько месяцев, прежде чем я полностью исцелилась. В конце концов я избавилась от боли, за исключением тех случаев, когда немного штормило, до этого я чувствовала боль в течение восьми лет.
В этом были и свои уроки: время, мне нужно было больше времени. Терапия, думаю, тоже была уроком, который я могла бы выучить, но я не хотела возвращаться, чтобы мне снова вправили голову. Хотя знала, что, возможно, мне следовало бы это сделать.
Вместо этого пришлось написать гневное письмо. Я не стала отправлять письмо. Я не хотела причинять боль отцу.
Папа,
сейчас четыре часа утра, и я, лежа рядом с дремлющим мужем, только что сочинила 1200-ю вступительную строку к письму тебе. Я не могу снова заснуть, поэтому решила встать, выпить стакан холодного молока (без льда) и напечатать то, что я кричала тебе минуту назад в своей голове.
Только вот печатать это кажется таким обыденным, таким нормальным, когда все, что я действительно хочу сделать, так это взять банку с красной краской и бросить свои слова на полупустую бежевую стену передо мной и отчитать тебя.
Давай, напиши это и скажи… что? Должна ли я сказать, что выросла, обожая тебя, что ты был солнцем моей жизни, зеницей ока, и прочую ерунду из поздравительных открыток? Это правда, даже если сейчас это звучит издёрганно и горько — но, действительно, кому же винить меня? Эй, это нормально — кричать на своего отца сколько угодно, когда он серийный убийца.
Должна ли я вымолвить тебе на одном дыхании, что я больше не хочу иметь с тобой ничего общего и ты можешь просто гнить в аду? То, что отец на глазах у всего мира назвал ее «социальным контактом», так влияет на девушку.
Или, может быть, я вдруг скажу тебе: «Я скучаю по тебе». Сегодня вечером я смотрела «Тачки», новый фильм компании Pixar. В нем есть сцена, где они едут по шоссе 40, спускаются к оранжево-красным просторам пустыни Нью-Мексико. Я подумала о тебе и о наших поездках на запад. Я вспомнила, как сильно ты хотел проехать по старой трассе 66, и мне захотелось, чтобы ты сидел рядом со мной в кинотеатре и ел попкорн с маслом.
Но это не так. Ты сидишь в своей бетонной комнате. (Тебе нравится это называть твоей комнатой. Эй! Это тюремная камера, а не комната! Как будто ты остановился в какой-то гостинице, где тебе подают завтрак в постель, со свежесрезанным цветком на подносе — только ты там, где тебе подают перемолотую кашицу на холодном металлическом подносе, просунутом через щель в двери.) А ты больше никогда не будешь сидеть рядом с кем-то.
Эта пачка попкорна с маслом напоминает, что мне хочется пойти и купить самую большую пачку попкорна с маслом, которую я могу найти, помахать ею перед твоим лицом и сказать: «Ха, ты больше никогда не будешь есть это», а затем спросить: «Стоило ли оно того?» Съев действительно хороший гамбургер, я тоже хочу это сделать. Делает ли это меня плохим человеком — наслаждаться поеданием действительно хорошего гамбургера и получать удовольствие от мысли, что ты никогда не получишь его?
А потом я спрошу, тепло ли тебе по ночам, купил ли ты домашние тапочки и пару дополнительных одеял?
Одиноко ли тебе? Мне очень жаль, что ты один в этой маленькой, холодной, бетонной камере, и иногда мне просто хочется обнять тебя.
Но большую часть времени я просто чувствую себя частью цитаты Эли Визеля, которую прочитала некоторое время назад: «Противоположность любви — это не ненависть, а безразличие». Раньше я любила тебя, но теперь я противоположность этому: я не то чтобы ненавижу тебя, просто мне все равно.
Твоя с любовью равнодушная дочь.
