Дочь серийного убийцы. Моя история страха, боли и преодоления, стр. 50

Каждый день с тех пор, как моя мама встретилась с ним, он знал, на что он способен, кем он был.

Ему не следовало жениться и иметь детей.

Я не должна была родиться.

Он должен был попасть в психиатрическую больницу и никогда не уезжать оттуда.

Он должен был остановиться до того, как лишил жизни семью Отеро.

После убийства он должен был сдаться полиции. Эти люди должны были жить.

Но мы с братом не должны были появиться на свет.

Меня бы это устроило — я бы променяла свою жизнь на их.

19 августа

Уичито

На следующее утро после вынесения приговора моему отцу шериф отвез его в исправительное учреждение Эльдорадо в 30 минутах к востоку от Уичито.

Это был путь, который мой отец хорошо знал, и последний раз ему довелось по нему идти.

Прерия Канзаса стала неожиданно зеленой для столь позднего лета, небо было синим, и жизнь моего отца, как все, что он когда-либо знал или чего хотел, закончилась.

Папа прибыл в свое последнее пристанище в красном комбинезоне, дешевых сандалиях и цепях на талии, запястьях и лодыжках. Это был далеко не тот красивый костюм, в котором он был накануне в суде. Выглядел он уставшим, худым и сильно постаревшим за ночь, он поплелся к стенам с колючей проволокой.

Папу приговорили к 175 годам лишения свободы. Десять пожизненных приговоров подряд. Двадцать четыре часа в сутки — один в бетонной камере строгого режима. Рядом с приговоренными к смертной казни. Конечно, это была не та пенсия, о которой он мечтал.

В ближайшие годы люди будут спрашивать: «Как долго ваш отец будет в тюрьме?» Я бы ответила: «На всю оставшуюся жизнь и на ту, что после нее». Он должен был провести в тюрьме последние тридцать один год.

Часть VII. Осколки разбитого сердца

Он исцеляет сокрушенных сердцем

и врачует скорби их.

Псалом 146:3

39. Сохраняйте веру в добро

Август 2005 года

Детройт

Все было кончено. Отца посадили.

И со мной было покончено.

После вынесения приговора отцу последние шесть жестоких месяцев моей жизни обрушились на мою душу. Плотные, темные ворота закрыли мои воспоминания.

Время и то, как я о нем говорила, навсегда разделилось: до ареста отца — после ареста отца.

До отца. После отца.

Было и «до», но теперь оно имело серый, мутный оттенок: ничто и никогда не было таким, каким казалось. Папа никогда не был только папой.

А теперь было «после», ожидающее по ту сторону приговора моего отца: надежда, будущее, жизнь. Но как я могла продолжать жить дальше, зная, что столько жизней было разрушено тем, кого я любила?

У меня впереди был остаток жизни, а у них забрали их. Это было несправедливо. Я не знала, как справиться с чувством стыда за то, что сделал мой отец, за то, что он отнял. Из-за чувства вины любой выбор, который я делала, пытаясь начать нормальную жизнь, казался фальшивым, пустым.

У меня не было ответов, но я жаждала пространства и времени, чтобы восстановиться: залечить свои раны, исцелиться. Я устала от скорби, а боль была такой сильной, что я не могла дышать.

Решив больше не иметь с этим дела, я попыталась собрать все, что произошло за последние шесть месяцев, и бессистемно запихнуть это на одну сторону моего сознания, одну сторону моей жизни. Я полагала, что если перевяжу кровоточащую рану внутри меня достаточно туго, то со временем она заживет. И я надеялась, что петля со дня ареста отца исчезнет, как только закончится срок аренды и мы сможем переехать подальше от места, где я так много страдала.

Но если пытаться заглушить боль, прятать ее, то она только усугубится. И петля последовала за мной в нашу новую квартиру, где раздвижная стеклянная дверь во внутренний дворик умножила мои страхи.

Сентябрь

Ко Дню труда мы вполне освоились в новой квартире. В ней были стиральная машина и сушилка, а также адрес, которого не было у моего отца и СМИ, благодаря новому почтовому ящику.

Если бы вы встретили нас, то увидели бы молодую пару, пытающуюся проложить себе путь. Даже если бы вы остановились, чтобы поговорить с нами, то, скорее всего, не заметили бы ничего особенного. Вы бы не знали, что стоите рядом с дочерью серийного убийцы.

Но я знала это, и это продолжало травмировать меня внутренне, даже если я лишь изредка проявляла внешние признаки.

Бог?

Тихая, мирная жизнь.

Я молилась об этом снова и снова.

Через неделю после вынесения приговора моему отцу у меня было собеседование в одной из чартерных школ на должность учителя первого класса, в котором учительница уволилась через два дня.

Они попросили меня провести урок математики не по моей программе. Я справилась с заданием достаточно хорошо, меня взяли на работу на месте, и я довела уроки до конца дня в качестве нового учителя. В тот же день я уволилась из кофейни.

Я была так счастлива, что у меня наконец-то появился собственный класс и приличная зарплата, что не осознавала, какие внешние трудности добавились к моим огромным внутренним проблемам. Мне следовало прислушаться к моей собственной молитве. И, возможно, зациклиться на зернах эспрессо.

В обучении первоклассников не было ничего спокойного, даже в хорошо организованной школе. А эта школа не была хорошо организованной. Оглядываясь назад, я понятия не имею, о чем я думала, ввязываясь в преподавательскую среду, даже опытные ветераны, окружавшие меня, боролись с этим.

В комнате было пусто, поэтому я купила кучу красочных плакатов, но комната все равно выглядела мрачно даже после того, как Дериан помог мне ее украсить. Я купила большинство необходимых классных принадлежностей; мои дети быстро сломали практически все мелки. Я рыскала в поисках методических пособий и умоляла дать мне еще два дополнительных листа для ежедневных заданий по математике. Я уходила на двенадцать часов, надрывалась, собирая достаточно учебной программы, чтобы продержать класс до следующего дня, и ложилась спать в два часа ночи.

Это безумие было недолговечным, но я не хотела бросать своих детей — жизнь многих из них и так была нестабильной. Я была так занята днем и так измотана ночью, что папа и душевная боль последних шести месяцев отошли на второй план.

А папа продолжал присылать письма, но я не отвечала.

22 сентября

Дорогая Керри,

надеюсь, это письмо застало тебя и Дериана в добром расположении духа и здоровья. Вынесение приговора слишком сильно занимало мои мысли, и я пытался закрыться от них.

На своем уровне я не могу заказывать слишком много марок. Ходят разговоры о конфискации имущества в комиссариате для оплаты исков, реституции и судебных издержек. Если так, то письма родным будут очень редкими. Я получаю только четыре конверта и марки в месяц.

Так что мне удастся писать, может быть, раз в три месяца или около того. Ты можешь писать часто, и если ты все-таки напишешь, прошу понять, почему я не отвечаю.

Судебный процесс, развод, продажа дома — постоянный беспорядок, который, я уверен, вызвал напряжение у мамы. Мне бы хотелось, чтобы она написала мне, хотя бы для того, чтобы я знал, все ли у нее в порядке и как дела в семье. Если ты напишешь, пожалуйста, дай мне знать, что происходит.

На первом уровне, где я сейчас нахожусь, нет ни телевизора, ни радио, ни газет. Не могу принимать посетителей, только через телеэкран, по выходным, и только по предварительной записи.

Пожалуйста, и ты, и Дериан будьте очень осторожны из-за всех моих преступлений. Я не желаю вам зла, но какой-нибудь безумец может попытаться что-то сделать. Вы готовы к зиме? Tempo все еще работает нормально? Брайан уже пошел во флот?

Сейчас у меня есть распорядок дня, который помогает, и мы принимаем душ и бреемся 3 раза в неделю. Мы можем выходить на улицу на час 5 раз в неделю, но пока не пробовали. Там есть площадка для выгула собак, цепь, можно делать упражнения или подтягиваться на турнике. Я много читаю и вспоминаю прошлое. Сейчас я читаю «Столетие» Джеймса Миченера. Люблю его книги, помню, что вам тоже они нравятся.

В случае моей смерти я хочу, чтобы меня кремировали, а мой прах развеяли в Флинт-Хиллз. Приятно знать, где ты будешь, и быть в руках Божьих.

Желаю тебе удачи на работе и в повседневной жизни. Передавай Дериану привет от меня. Благослови вас Господь.

С любовью,

папа.