Дочь серийного убийцы. Моя история страха, боли и преодоления, стр. 41
32. В какой-то момент вам придется столкнуться со своими страхами
Апрель 2005 года
Мичиган
Ранним воскресным утром Дериан отвез меня в аэропорт Флинт, на улице медленно шел снег. Я находила утешение в беззвучно падающих белых хлопьях, но, летя домой, в Уичито, я почувствовала себя так, будто направлялась прямо к зверям с их камерами и микрофонами наготове, с открытыми пастями, готовыми проглотить меня.
Господь крепость жизни моей, кого мне страшиться?
Я планировала прилететь в предыдущие выходные, но два поверенных моего отца — добрые, внимательные общественные защитники — предложили отложить поездку из-за того, что отец впервые появится в суде. Они полагали, что журналисты будут следить за аэропортом Мид-Континент в ожидании моего прибытия. Они даже предложили забрать меня и отвезти к родным.
Сидя в своем гейте в Атланте в ожидании посадки, я огляделась в поисках знакомых лиц. Я была начеку. Все эти люди направлялись в Уичито и должны были слышать о моем отце.
В самолете я снова осматривала пассажиров, пока шла на свое место.
Я никого не узнаю, но, может быть, они меня узнали? Если да, что они должны думать обо мне?
Когда самолет приземлился, в аэропорту было тихо: ни СМИ, ни камер, никаких монстров. Я все еще чувствовала себя неловко, катя свою ручную кладь по узкому проходу.
У выхода меня ждали бабушка Айлин и мама. Мама держалась увереннее, чем в феврале. Лицо выглядело живее, но она все еще опиралась на костыли, а на левой ноге был громоздкий ортопедический ботинок.
Пока мы ехали к бабушке и дедушке, я осматривала город и вглядывалась в окна машин, будто была в патруле.
Это место ничем мне не угрожает.
Выехав на трассу I-135, мы проехали мимо моего старого дома. Он выглядел одиноким, а у ворот не было коричнево-белого спрингер-спаниеля. Он больше не был моим домом. Это ранило, и, пытаясь сдержать слезы, я записала этот дом в список вещей, которые потеряла.
Следующую неделю я провела за углом от того дома, в доме моих бабушки и дедушки, в тихом и спокойном месте, наполненном воспоминаниями. Глядя на парк за их домом, стоя там, где бабушка десятилетиями мыла посуду руками, я поразилась, насколько близко находился старый дом миссис Хедж и каким безумием было то, что мой отец убил нашу соседку, когда мне было шесть лет.
Все детство я играла в узкой канаве за нашими домами и возвращалась домой вся в грязи. Я гоняла мяч со своими двоюродными братьями и сестрами в парке по праздникам, и мы часто забивали мячи для гольфа со двора бабушки и дедушки в низко висящую цепочку, которая отделяла наш дом от парка. Зимой мы с братом тащились по свежевыпавшему снегу, он тянул за собой наши оранжевые сани к крошечной горке для катания во дворе дедушки и бабушки.
В один жаркий летний день, когда мне было восемь, мы с папой и Брайаном отправились в парк с нашим неоново-оранжевым воздушным змеем. Позже тем днем я дурачилась, стоя на ржавых красных качелях, установленных прямо за старым домом миссис Хедж. Я поскользнулась и упала, сильно ударив промежность о металлический шест.
У папы это вызвало раздражение, будто я получила травму по своей вине. Испытывая боль и не поняв его реакции, я попросила вернуться домой. Через несколько минут, гуляя по канаве, папа беспорядочно размахивал воздушным змеем, и один из квадратных пластиковых концов ткнул меня в глаз так, что он начал кровоточить.
Морщась, я быстро закрыла глаз рукой, а затем снова вздрогнула, услышав громкий возглас отца: «Смотри, что делаешь!» Вот оно снова: его раздражение из-за моей боли. Как будто моя неудача вывела его из себя. Но в его глазах и опущенных плечах было что-то еще. Стыд.
Я вошла внутрь и села на унитаз с опущенной крышкой — наш пункт оказания первой помощи, где мама латала бесчисленные царапины на коленях. Я хотела, чтобы мама оставалась рядом — так было всегда, когда папа был в отъезде.
Она осмотрела мой первый ушиб, сказав, что в детстве тоже упала на велосипеде. Затем мама отвезла меня в Уэсли — в то же отделение неотложной помощи, в которое я попала год назад из-за сломанной руки, — проверить мой глаз. Мне пришлось носить пластырь несколько дней.
Это был паршивый день, но мой восьмилетний разум усугубил ситуацию тем, что привязал происшествие к тому, что все произошло прямо за домом, где пропала миссис Хедж год назад. После этого я стала бояться не только этого дома, но и всего парка.
Я схватилась за кухонную стойку бабушки и дедушки, закрыв глаза, меня тошнило. Давно забытое воспоминание, словно статическое электричество, пронзало меня.
Неужели в тот день папа был такой, потому что мы играли за домом миссис Хедж? Почему он так злился, когда мы с мамой ранились? Он не вел себя так, когда Брайан травмировался.
Папа в тюрьме. Теперь он не может никому навредить. Вы в безопасности, можете расслабиться.
Понедельник
Мой отец и его общественные защитники спросили, готова ли я поговорить с психологом, нанятым государством для защиты моего отца. Брайан разговаривал с ней по телефону, и я согласилась встретиться с ней, пока была в Уичито. Я остановилась в доме тети Шэрон и дяди Боба. Психолог была дружелюбной и быстро успокоила меня. В течение следующих нескольких часов, сидя за кухонным столом моей тети, я рассказывала, какой была жизнь с отцом в детстве: кемпинг, рыбалка, каникулы.
Все нормально. Здесь ничего такого, ребята; уберите подальше DSM-IV [4].
Ручка психолога поднялась над желтым блокнотом. Я смогла открыто говорить о папе, но эмоционально все это потрясло меня. И когда она ушла, я все еще не понимала, зачем моему отцу вообще нужна защита, ведь он виноват.
В тот вечер я ужинала с родителями Дериана и его братом Эроном. Я впервые виделась с семьей Дериана после ареста и хриплым голосом разговаривала обо всем, что произошло за последние несколько месяцев. Дэйв и Дона беспокоились обо мне и пытались сменить тему. Но я не могла остановиться.
Травма.
Тем вечером Дэйв проводил меня до машины моей мамы. В расстроенных чувствах я сказала: «Я не знаю, что нам с Дерианом рассказывать нашим детям о моем отце, их дедушке».
Дэйв ответил: «Это все будет через несколько лет. Не волнуйся, к тому времени мы станем мастерами по этой части».
Я обняла его и уехала со слезами на глазах: его слова вселили в меня надежду. Я буду держаться за эти слова и подаренную им надежду долгие годы.
Вторник
Пастор Майк, одетый в черную рубашку с колораткой, нанес визит бабушке и дедушке, пока я гостила у них. Он всегда был веселым человеком, который держался непринужденно, но я заметила, как на нем отразился груз последних событий.
Майк вел свою паству сквозь ужасную бурю. Он еженедельно навещал моего отца, принял его исповедь и теперь старался направлять его как мог. В его глазах застыла боль, которую я раньше не видела, но его голос был таким же спокойным и теплым, как всегда.
Я спросила, возможно ли отцу будет подать заявление о невменяемости.
Майк отметил, что государственная больница, вероятно, является местом похуже, чем тюрьма строгого режима в соседнем Эльдорадо, куда папу отправят после суда.
— Ваш отец, скорее всего, будет помещен в одиночную камеру, для его собственной и безопасности других заключенных и охранников.
Одиночное заключение. Я не подумала об этом.
Один.
— Не думаю, что твой отец и год протянет в тюрьме, — мама многозначительно посмотрела на меня.
— Потому что этот мужчина слишком любит свои тапочки и твою домашнюю готовку? — я усмехнулась, осознавая, что этих вещей больше никогда не будет в жизни отца. Мама улыбнулась в ответ. — Как он их называет, мам?
— Земными благами.
— Ага.
Мы обе пытались сдержать ухмылки; я закусила нижнюю губу. Дедушка изучал мое лицо, его глаза поблескивали, и я сдалась, дав смеху прорваться наружу, и он рассмеялся в ответ. Дома было хорошо.
