Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 51
— Господин Сосновский, не будете ли вы так любезны сказать этим достойным солдатам то, что только что сообщили мне? — произнёс Линар, пристально глядя на чужого офицера.
— Солдатам объясняться? Да вы, сударь… — начал подпоручик, но Линар не позволил ему закончить.
— Осторожнее, господин Сосновский, — негромко предупредил он. — Мы все сейчас не в себе. Может произойти непоправимое. Кстати, вы хорошо дуэлируете?
Подпоручик побледнел, но отступать не собирался.
— Вы меня, господин Линар, нисколько не страшите. И от дуэли я никогда не откажусь, ибо имею честь, — ответил он, выпрямляясь. — Но коль вам так угодно и если это позволит предотвратить то, о чём потом будут сожалеть все…
Он обвёл взглядом собравшихся егерей. Их становилось всё больше. Некоторые стояли с оружием, другие держали руки на поясах возле тесаков. И хотя никто пока не угрожал, напряжение ощущалось почти физически.
— Я знаю, братушки, о славных делах вашего воинства, — продолжил Сосновский уже спокойнее. — Знаю и то, что сейчас добрая половина отряда бьёт неприятеля, срывая его снабжение. Из уважения к этому и к вашей службе даю слово: ничего дурного с вашей девицей не случится. Она будет расположена в отдельной комнате дома, отведённого под дивизионную гауптвахту. Кормить станут достойно. Руки никто распускать не посмеет. За этим я прослежу лично.
Потапыч медленно кивнул.
— Кормить? Да мы ея закормим. Тут о другом речь. Пригожа девица…
— Да как ты смеешь, старик! — поручик подался вперед.
И тут же назад. Он увидел, как в одно мгновение большая часть егерей осклабилась, сделала шаг.
— Стоять, сынки! — прорывал Потапыч.
Он прекрасно понимал всю подноготную происходящего. Другого выхода сейчас практически не оставалось. Бунт приведёт только к арестам и крови, а вопрос не решит. Серебром откупиться тоже, по всей видимости, не получится. Значит, следовало воспользоваться тем, что молодой подпоручик оказался достаточно разумен, чтобы не превращать исполнение приказа в бессмысленное столкновение.
— Господин ахвицер, дозволено ли будет егерям дежурство учинить у гауптвахты? — осторожно спросил Потапыч.
Сосновский удивлённо поднял брови.
— Так ваш отряд в караулах не стоит. Вам всё бегать да стрелять дозволено, — ответил он с лёгкой, почти незаметной завистью.
— Ваше благородие, — Потапыч повернулся к Линару. — Коли есть такая возможность, пущай хлопцы постоят рядом. Сами убедятся, что с сестрой нашей ничего дурного не случится.
— Согласен, — кивнул Линар.
Он протянул Сосновскому руку, словно скрепляя договор. Подпоручик усмехнулся, но руку пожал.
— Сделайте это через квартирмейстерство, — посоветовал он. — В такой мелочи, полагаю, не откажут. Да и мою роту разгрузите. А то с этими караулами… То ли дело у вас — воюете.
Затем повернулся к Аглае и чуть склонил голову.
— Сударыня, соизвольте следовать за мной.
Этот вполне любезный тон пришёлся по душе егерям. Многие, признаться, уже сами испугались того, насколько близко дело подошло к непоправимому. Ещё немного — и кто-нибудь наверняка выхватил бы тесак, а дальше остановить остальных было бы почти невозможно.
— Ох, девонька, — тяжело вздохнул Потапыч, когда Аглая подошла к нему. — Определились бы вы уже с Платоном. Отправил бы он тебя куда подале отсюда, подальше от войны. Не бабье это дело — по походам да лазаретам скитаться. Вон сколько от тебя сложностей.
Аглая вдруг остановилась.
Старик уже хотел добавить что-нибудь ещё, но увидел её лицо и замолчал. Девушка смотрела на него так, словно собиралась сказать что-то очень важное, но не могла подобрать слов. Губы дрожали, слёзы вновь наполнили глаза. Она сделала шаг вперёд, затем ещё один и неожиданно обняла Потапыча.
— Спасибо, батюшка, — прошептала она.
И прежде чем старик успел опомниться, троекратно поцеловала его в щёки. Потом отступила и поклонилась ему в пол.
Потапыч совершенно растерялся.
Он хотел обнять девушку, что-то сказать, пожурить за подобные нежности перед солдатами, но вместо этого только беспомощно развёл руками. Глаза его наполнились слезами. Старик отчаянно заморгал, попытался отвернуться, однако вокруг стояли егеря, и спрятать лицо оказалось попросту некуда.
— Да будет тебе, дочка… Будет… — пробормотал он, осторожно поднимая Аглаю за плечи. — Не оставим. Слышишь? Не оставим тебя, голубушка.
Голос у него сорвался. Потапыч отвернулся, сердито шмыгнул носом и принялся поправлять ремень, который совершенно в этом не нуждался. Он страшно стеснялся собственных слёз. В последнее время старик вообще сделался сентиментальным, и это его самого раздражало больше всего.
Аглая ещё несколько мгновений стояла рядом, не отпуская его руку. Потом осторожно разжала пальцы, вытерла слёзы и повернулась к Сосновскому.
— Я готова, ваше благородие, — произнесла она.
Подпоручик оказался человеком вполне любезным. Он даже не прикоснулся к девушке, не подтолкнул её и не произнёс ни одного грубого слова. Просто пошёл рядом, чуть позади, предоставив Аглае самой выбирать шаг.
Зато следом за ними двинулась целая процессия.
Никак не меньше полусотни егерей пожелали лично убедиться, куда именно ведут их сестру. Шли молча, плотно, почти строем. И от этого молчания становилось как-то особенно неуютно. Солдаты Сосновского то и дело оглядывались, но подпоручик делал вид, что ничего необычного не происходит.
Увидев такое шествие, Франц Гринберг мгновенно развернулся. Не дожидаясь сопровождения, он поспешил прочь, постепенно ускоряя шаг. Медик не без оснований опасался, что, когда егеря приблизятся, его если и не ударят, то уж плюнуть в лицо вполне могут.
А от подобного потом не отмоешься.
Хотя, пожалуй, он уже и так не отмоется.
— Иди, Демьян… — тихо произнёс Потапыч, обращаясь к одному из старых егерей, стоявшему рядом. — Присмотри за девонькой. Да чтоб ни один волос с головы её не упал.
База партизанского отряда подполковника Давыдова.
6 августа 1812 года.
К своему отряду я возвращался быстрым шагом, стараясь не обращать внимания на мелкий дождь, который всё ещё моросил сквозь ветви деревьев. Лагерь уже окончательно проснулся. Казаки седлали коней, проверяли подпруги, подвязывали к сёдлам небольшие мешки с припасами. Возле костров торопливо завтракали, обжигаясь горячей кашей и запивая её водой. В моем отряде — кипяченой.
По мокрой земле тянулись следы копыт и колёс, а от конского загона доносилась такая ругань, что становилось понятно: не все четвероногие участники предстоящего предприятия разделяли наше воодушевление.
Егеря встретили меня возле телег. Ванька уже вернулся, но о порученном ему деле ничего не сказал. Только коротко кивнул, когда наши взгляды встретились. Я тоже не стал расспрашивать. Карп проверял оружие, Тихон сидел на корточках возле ящика с патронами, а Ефим, высунув от усердия кончик языка, пересчитывал небольшие бумажные свёртки. Рядом лежал штуцер, тщательно укрытый от дождя куском промасленного полотна.
— Ну что, господа разбойники, — произнёс я, подходя к ним, — дождались своего часа. Идём французов грабить. Только сперва они, как люди воспитанные, ограбят наших крестьян, а мы уж потом объясним им, отчего так поступать нехорошо.
— А ежели не поймут? — спросил Тихон, поднимая голову.
— Повторим объяснение, — ответил я, заглядывая в ящик. — Сколько новых пуль?
— Всем, кому велено, хватит, — сообщил Ефим, осторожно перекладывая свёртки. — И ещё останется. Я вчерась до темноты возился, пока Карп не прогнал. Сказал, что ежели пальцы отвалятся, то сам и виноват буду.
Я посмотрел на Ваньку. Он был сам не свой. Он мне кивнул и тут же отвернулся.
Что ж… и дело сделали — убили врага, и успели вернуться в расположение. Похвалить бы, да думаю, что пока не стоит лезть в душевные терзания бойца. Главное, чтобы он в себя пришел. Все же скоро бой.
