Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 48
Так что оставалось бороться мне со своим тщеславием и стараться поменьше упиваться той сладкой негой, которая пьянит похлеще хорошего вина. И красивой женщины… Сука… ну зачем вспоминаю? Как там сестренка? Как Анна?
К черту! Нельзя с такими мыслями и полетами в облаках идти на выполнение боевой задачи.
— Разделяемся на два отряда, — продолжил Давыдов, возвращая всех к делу. — Сразу покажем себя неприятелю. Так что лучше взять всех, кого выйдет.
Он посмотрел на меня, но быстро отвернулся, словно бы я был в неприличном виде. Что? Мои же недавние слова повторяет? К черту и тщеславие!
Давыдов продолжил:
— Разумеется, после этого француз усилит осторожность, но пока он не знает, кто именно действует у него в тылу. Одну группу поведу я, вторую — капитан Чеченский. И запомните, господа: мы не должны выпустить ни одного француза. Пусть неприятель гадает, какие силы уничтожили его фуражиров и откуда они появились. Тогда больше возможностей для дальнейших маневров.
Легко сказать, да трудно сделать. Особенно когда речь идёт о том, чтобы ни один француз не сумел сбежать и сообщить своим, кто именно напал на отряд сборщиков продовольствия. При стрельбе из наших ружей образуется столько порохового дыма, что в нём вполне можно затеряться. А если засада устроена возле леса, то достаточно неприятелю добежать до деревьев — и попробуй потом его найди.
Впрочем, можно продумать расположение стрелков таким образом, чтобы свести возможность побега к минимуму. Главное — не увлечься первым залпом и заранее предусмотреть пути отхода неприятеля. Ну и использовать нестандартное оружие. Но об этом стоит говорить уже с Чеченским, к которому в отряд отряжались егеря.
— План нападения у обеих групп будет одинаковым, — произнёс Денис Васильевич и посмотрел в мою сторону.
Не знаю, правильно ли я понял его безмолвный вопрос, но на всякий случай кивнул. В принципе, кивать головой можно почти на всё. Нет, конечно, преувеличиваю, однако на те два вопроса, один из которых, как мне показалось, только что задал командир, ответ у меня был положительным.
— Господин подполковник, а что же делать с тем французом? — неожиданно спросил казачий есаул, до того молчавший и внимательно слушавший остальных. — Не гоже.
Ну чего он лезет с этим вопросом? Решили уже. Правда Авсей о том не знает.
Понимают все же казаки суровую реальность войны. И то, что здесь далеко не всегда находится место для благородства по отношению к врагу.
Давыдов чуть поморщился. Он неторопливо поправил лежавшие перед ним бумаги, словно вопрос касался чего-то совершенно несущественного.
— Его привезли сюда с завязанными глазами. И если господин майор армии антихриста решит сбежать, то топкие болота ему в помощь. Я, господа, к этому никакой причастности не имею, — ответил подполковник таким тоном, будто его спросили о чём-то неприличном.
Казаки переглянулись, но больше никто ничего уточнять не стал. Давыдов поднялся, расправил гусарский доломан и поправил саблю.
Как же нелегко дались эти слова подполковнику!
— Всё, господа, не будем превращать наш совет в ярмарочную говорильню. За дело! И да поможет нам Бог!
— За веру, царя и Отечество! — тут же подхватил я.
Офицеры уже начали разворачиваться к выходу, но вдруг почти дружно остановились и посмотрели на меня. Несколько секунд стояла тишина.
— Сильно! — бросил в мою сторону подполковник Давыдов, и по его лицу было видно, что слова ему понравились.
Ну так ёптель! Идём проторённой дорожкой. Пусть этот призыв впервые прозвучал здесь из моих уст. Мало ли, может, когда-нибудь, через много-много лет, будут говорить, что именно этот генералиссимус, вышедший из самых низов, впервые произнёс слова, которым суждено стать девизом каждого русского солдата и офицера, идущего в бой.
Эка меня понесло…
Никакого головокружения от мимолётных успехов. Уж тем более от успехов, достигнутых благодаря тому, что я использовал чужие произведения из будущего для собственного утверждения в офицерском обществе.
Да, лозунг этот не нов, вернее, посылы к нему. Такой концепт стал формироваться еще при Петре Великом. Но я не слышал, чтобы офицеры призывали им солдат. По типу: «За Родину. За Сталина». Пусть призывают.
Я скоро вернулся в расположение егерей.
— Где младший унтер-офицер Иван? — Спросил я первого попавшегося егеря.
— Так убыл… не сказал…
Что? Француз все же подался в бега?
Глухо щёлкнул арбалет, отправляя стальной болт в сторону французского офицера, ломившегося через заросли, словно перепуганный лось.
— Твою бога душу мать! — выругался Ванька Балагур, увидев, что опять промахнулся. — Раненный жа, а бегает, как тот лось.
Французский майор в последнее мгновение успел прикрыться небольшим деревцем. Болт ударил прямо в середину тонкого ствола, прошил молодую осину насквозь и оставил на ней длинную трещину. Деревце дрогнуло, осыпая листья, а беглец, даже не обернувшись, продолжил продираться через кусты.
Тихон посмотрел на товарища, хмыкнул и резко ускорился, почти бегом направившись вслед за майором. Местами здесь уже имелась едва заметная тропинка, и француз, сам того не понимая, выбирал наиболее удобный путь для своих преследователей.
Азарт четверых бойцов особого егерского отряда можно было сравнить разве что с азартом заядлого охотника, который наконец загнал долгожданную дичь. Больше часа идти за зверем, предварительно дожидаясь его появления, а в данном случае — пока французский майор наконец решится на побег, — всё это требовало достойного завершения. Жирной точки. Жирной и кровавой.
Тихон знал, что бегает несколько быстрее Ивана. Да и постоянные упражнения в стрельбе, в том числе из арбалетов, давали о себе знать. Поэтому, пока Балагур перезаряжал многозарядный арбалет работы кузнеца Козьмы, Тихон уже сократил расстояние до беглеца менее чем до десяти шагов.
Майор выскочил на небольшую поляну, шагов пять на шесть, окружённую густыми зарослями. Здесь Тихон и остановился. Он вскинул арбалет, почти не целясь, но с той уверенностью, которая приходит после сотен упражнений, нажал на спуск.
Тетива глухо щёлкнула.
Болт угодил французскому майору прямо в зад, в самую филейную часть. Тот вскрикнул, споткнулся и кубарем покатился по земле, ещё глубже загоняя в себя стальной наконечник. Ранение, которое сначала могло показаться скорее позорным, нежели смертельным, оказалось весьма серьёзным. Болт вошёл глубоко, а падение только усугубило повреждение. Француз взвыл так, что вспугнул птиц на ближайших деревьях, и уже не пытался подняться.
— Ты что творишь⁈ — взъярился Иван Балагур, подбегая к товарищу.
— Ну извини, — пожал плечами Тихон, опуская арбалет. — Сам ведь хотел, чтобы не ушёл.
— По ногам, а не в седалище бей!
Карп и Ефим тем временем уже добрались до француза. Майор извивался, кричал, пытался отбиваться, но его быстро перевернули, заломили руки и начали связывать. Был бы он в силе, а не такой… еще и без пальцев… Когда крики стали совсем уж невыносимыми, Иван сунул ему в рот кляп.
Француз смотрел на окруживших его русских глазами, полными ужаса. Ещё тогда, когда он сумел покинуть лагерь партизанского отряда и услышал за спиной подозрительные шорохи, ему следовало понять, что его обманули. Но он слишком хотел поверить в собственное спасение. Слишком радовался тому, что сумел перехитрить наивного русского офицера.
Подполковник Давыдов долго сетовал, что он не палач, что не может запросто убить пленного французского офицера, тем более безоружного. Говорил о чести, достоинстве, благородстве и том, что подобное убийство навсегда останется на его совести. В какой-то момент майор даже хотел предложить русскому поединок, дуэль, чтобы избавить его от нравственных мучений. Но вовремя сообразил, насколько глупо облегчать душу собственному врагу.
Тем более что после всех этих рассуждений прозвучали слова, от которых сердце француза радостно забилось.
