Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 45
Он вернулся к столу, налил себе вина, но пить не стал. Видно было, что мысль о моём производстве в офицеры уже прочно засела у него в голове. И теперь он размышлял не столько о том, стоит ли это делать, сколько о том, каким образом добиться результата.
— Нет, немедленно писать не стану, — наконец решил подполковник, постукивая пальцем по столу. — Потом, когда вернёмся. Вот тогда и составлю представление, подробно изложу все твои заслуги. Чтобы ни у кого не возникло сомнений. А пока, Белявин, продолжай служить так же, как начал. И смотри, не подведи меня.
— Рад стараться, ваше высокоблагородие, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается удовлетворение.
Вечер, однако, долго не продлился. Вина выпили немного, и хмель почти не чувствовался. Скорее, оно подействовало как лекарство, окончательно расслабив людей после тяжёлого дня. Офицеры зевали, стараясь прикрывать рты ладонями, разговоры становились всё короче, а паузы между ними — длиннее. Один из господ даже задремал, сидя на складном стуле, и проснулся лишь тогда, когда его сосед нечаянно задел ножкой бокала край стола.
Когда стало ясно, что хозяин шатра не слишком огорчится моему уходу, я поднялся, поблагодарил за гостеприимство и отправился к своим.
Спал я по-прежнему в телеге. Устроился там уже вполне прилично: на дне лежало сено, поверх него — сложенная шерстяная ткань, под головой вместо подушки пристроился свёрнутый плащ.
Даже привык, хотя всё чаще подумывал, что командиру, пусть пока и не по официальному чину, а по занимаемой должности, негоже обходиться без собственной жилплощади. Нужно построить хотя бы просторный шалаш. Нет, полуземлянку просторную.
И дело не только в удобстве. Где-то необходимо хранить личные вещи, запасные инструменты, часть оружия, бумаги, а главное — организовывать службу отряда. Нужен свой маленький штаб, куда егеря могли бы являться с докладами, не разыскивая меня среди телег.
Лёг, натянул на себя шинель и ещё некоторое время вспоминал мелодию другой песни.
«Господа офицеры, по натянутым нервам…»
Вот уж что действительно могло бы произвести впечатление. Даже в моём времени, когда человек с рождения окружён музыкой, когда любую песню можно услышать десятки раз, подобные строки заставляли взрослых мужиков отворачиваться, чтобы никто не заметил слёз. А здесь, где музыку слышат не ежедневно, где хорошие стихи способны стать событием, песня и вовсе могла бы произвести настоящий фурор.
Нужно записывать. И слова, и мелодии. Всего ведь не упомнишь. А если восстановлю хотя бы большую часть, остальное, пожалуй, смогу додумать сам. Когда-то я и собственные стихи сочинял. Не скажу, что гениальные, но люди, которым показывал, вроде бы не плевались. Хотя после Державина, Давыдова и всех тех, кому ещё предстоит прославить русскую поэзию, лезть со своим свиным рылом в калашный ряд как-то неловко.
На этой мысли, кажется, и заснул.
Глава 19
Смоленск.
6 августа 1812 года.
Аглая была сама не своя. Всё буквально валилось из рук. Её работа в лазарете уже даже близко так не радовала и не впечатляла, как ещё недавно.
— Быстрее! Больных столько, как во время сражения! Шевелитесь! — нервничал Франц Гринберг, главный доктор дивизионного лазарета.
Он метался из стороны в сторону, не находя себе места.
Лазаретный шатёр за последние дни приобрёл такой вид, словно через него прошёл небольшой неприятельский отряд, предварительно получивший приказ ничего не оставлять в порядке. На утоптанной земле лежали доски, поверх которых были устроены койки. Где-то вместо матрасов использовалась солома, где-то — сложенные шинели.
У входа стояли два ведра с водой, возле них валялись грязные тряпки, а на перевёрнутом ящике громоздились миски, склянки и несколько свёртков с перевязочным полотном. Влажный воздух смешивался с запахами крови, уксуса, лекарственных настоек, пота и гноящихся ран. Отдельный угол был отгорожен грубым полотнищем — там лежали самые тяжёлые, и оттуда время от времени доносились стоны.
А ведь только небольшой бой был, где казачий разъезд натолкнулся на польских улан, был почти разгромлен, ну а находившиеся рядом русские уланы решили поквитаться. Поквитались… угодили в засаду, пусть и сильно потрепали поляков, но и сами получили убитыми и ранеными многих.
И теперь в лазарете было не до уборок, стерильности, которая худо-бедно ещё недавно соблюдалась.
— А я же говорила устами Платона, что так быть не может. Грязь… — бормотала Аглая.
— Что ты сказала, сестрёнка? — спросил усатый улан, которому девушка делала перевязку.
Она не ответила, только специально чуть сильнее стянула рану, когда лихой улан решил, что неотразим, и потянулся приобнять красавицу.
— Ты что творишь, девка! — прорычал улан.
— А неча руки распускать, — сказала она.
— Да я ж так… не особливо, — покаялся улан, оглядываясь, не видел ли кто его шалости.
Аглаю тут не просто терпели. Раненые считали девушку ангелом-хранителем. Сколько она уже отказывалась и от предложений руки и сердца, и даже от денег. Были пошлые сюжеты, но Аглая неизменно отбивалась. Правда, раз, когда двое солдат, пришедших повидаться с побратимом, зажали её, оттесняя к кустам, прикрылась именем Платона Белявина, о котором в солдатской среде уже ходили байки. Ну или в целом о грозных егерях, которые крушат французов одной левой.
— Ничего… свыклась я. Но ты, косатик, боле не делай. А то ещё не так перевяжу, от Антонова огня издохнешь, — вроде бы ласково, но одновременно это была такая «ласка», как сумасшедший может говорить, который убил уже десятерых и с его ножа кровь капает на сапоги.
Она закончила перевязку, огляделась. Поморщилась. Всё тут выглядело потрёпанным, изношенным, наскоро приспособленным для нужд войны. Полотно шатра в нескольких местах потемнело от сырости, один из шестов пришлось укреплять верёвкой, а возле входа образовалась такая грязь, что помощники доктора подложили несколько досок, чтобы люди не вязли в ней по щиколотку. На верёвке сушились выстиранные бинты, но из-за моросящего дождя они оставались влажными. Рядом с жаровней грелась вода, и один из солдат, приставленных помогать лекарям, то и дело подбрасывал в огонь щепки.
Тяжело вздохнув, она подошла к очередному больному, поправила фартук, встала перед молодым ещё парнем, которому отрезали ногу и нужно было делать перевязку. Как же ей было жалко всех их. Даже тех, кто ухмылялся, смотря похабными взглядами на девушку. Она прощала всё. Или почти всё.
Аглая стояла на коленях возле раненого солдата и перевязывала ему ногу. Волосы у неё растрепались, выбившиеся из косы пряди прилипли к вискам, несколько светлых локонов падали на лицо. Рукава платья были закатаны, на фартуке темнели пятна крови и лекарственных настоек. Под глазами залегли тени. Девушка почти не спала, но усталость была не единственной причиной её состояния.
Мысли постоянно возвращались к Платону.
Она пыталась сосредоточиться на работе, вспоминала указания доктора, проверяла повязки, промывала раны, но всё равно ловила себя на том, что прислушивается к шагам возле шатра. Ей всё казалось, что сейчас появится брат, привычно усмехнётся, отпустит какую-нибудь совершенно неподобающую шутку и попросит посмотреть очередную царапину, которую сам, разумеется, сочтёт сущей ерундой.
Она привыкла спать рядом с ним. Привыкла обнимать его во сне, прижиматься к надёжному, сильному телу, чувствовать, что рядом человек, способный защитить. И только теперь, оказавшись на расстоянии, поняла, насколько странными сделались её чувства. Или они и были раньше такими?
— И не благодарность это, братец… это сердечная боль моя, — бормотала она себе под нос, продолжая перевязку.
Солдатику было не до её слов. Он словно бы с ума сошёл, когда понял, что без ноги остался. «Как же теперь? В родной деревне никому не нужен, уже, как и полагается перед уходом в рекруты, поминки справили», — думал он, и даже прикосновения к культе красивой женщины не волновали его.
