Солдат Отечества 4 (СИ), стр. 15
Они медленно продвинулись вперёд. У дверей соседней комнаты стоял Аракчеев, мрачный настолько, что даже привычные к его лицу люди предпочитали не задерживаться рядом. Он успел ответить кому-то на приветствие и теперь смотрел в сторону выхода с выражением человека, которого оторвали от срочного дела ради занятия, смысл которого ему не объяснили. Предложенный бокал он отверг коротким движением руки. Лакей отступил с такой поспешностью, словно получил вполне определённое служебное взыскание.
— Граф Алексей Андреевич, кажется, уже жалеет, что приехал, — заметил Воейков.
— Полагаю, он начал жалеть ещё в карете, — ответил Румянцев и, чуть помедлив, добавил: — Но отсутствовать иногда бывает заметнее, чем присутствовать. Но если мы уж тут… поведайте мне, что же там произошло у деревни… как ее…
— Тишковка, ваше сиятельство, — помог Воейков, понимая, что отказать не сможет.
Но это бонус, возможность. Такие просьбы от канцлера означали, что и к Румянцеву можно обратиться в будущем по своей просьбе. Иначе, если откажет, то это вопиющее нарушение негласных дворянских правил.
Мария Фёдоровна принимала гостей с ровной, несколько утомлённой любезностью. Рядом находилась её младшая дочь, великая княжна Анна Павловна. Семнадцать лет ещё угадывались и в живости взгляда, и в слишком быстром движении головы, когда до неё доносилось что-нибудь интересное. Но держаться она старалась серьёзно, внимательно следила за матерью и порой так решительно задавала вопрос, что собеседник невольно забывал о её возрасте.
Умна, с характером, сильным, императорским.
— Вот человек, который может сказать нам нечто достоверное, — произнесла Мария Фёдоровна, увидев Воейкова. — Алексей Васильевич, вы недавно оставили армию?
— Совсем недавно, ваше императорское величество, — ответил он, склоняя голову.
— Тогда вы обязаны нас успокоить, — быстро сказала Анна Павловна и тут же, словно поправляя себя, добавила: — Если только известия это позволяют. Если нет… то как вдовствующая императрица и мать императора, я стойко приму. Но разве, когда такие молодцы служат в армии, она может проигрывать?
Несколько стоявших рядом людей одобрительно улыбнулись. Генерал почувствовал, как внимание комнаты понемногу стягивается к нему. Те, кто минуту назад обсуждал чужое пожертвование на ополчение, перестали говорить; пожилая дама прикрыла веер.
— Мы победим? Ведь так? И уже скоро? — спросила Анна Павловна, поймав на себе недовольный взгляд матушки.
Но… как поймала взгляд, так и выкинула его из своей головы. Возраст бунтарский. А вопрос прозвучал почти ласково, но лёгкого ответа на него не существовало.
— Дух в войсках твёрдый, ваше императорское высочество, — сказал Воейков. — Солдаты устают, однако исправно несут службу. И при встрече с неприятелем отнюдь не показывают недостатка храбрости.
— Но отчего же мы всё отходим? — спросила великая княжна, и улыбки вокруг сразу исчезли. — Простите, я говорю то, о чём здесь спрашивают все. И мы готовы принимать правду, какая бы она не была суровой. Знать, как обстоят дела — иметь возможность помочь их исправить. Вон, господа, столько уже ополчения собрали.
Мария Фёдоровна посмотрела на дочь, но останавливать её не стала. До императрицы не сразу и дошло, что последние слова дочери были наполнены сарказма и даже желчью.
Генерал на мгновение опустил глаза. Вопрос был простым, почти детским по своей прямоте, и именно поэтому особенно неудобным. На него требовалось ответить так, чтобы не осудить начальство, не выдать лишнего и при этом не выставить собравшихся людьми, которым ничего нельзя объяснить.
— Отступаем… потому что неприятель старается разделить наши силы и принудить каждую армию сражаться отдельно, — произнёс он. — Соединённые войска смогут сделать то, чего порознь делать не должны.
— Стало быть, нам пока следует радоваться тому, что мы не даём себя разбить? — раздался сбоку голос. — Работает тактика скифская?
Сказал это пожилой сановник, имени которого Воейков не расслышал. Фраза была произнесена негромко, с приличествующей случаю скорбью, но несколько человек сразу повернулись к говорившему. Полковник почувствовал раздражение и заставил себя ответить не сразу. Здесь невозможно было просто предложить человеку отправиться в арьергард и на месте проверить, достаточно ли у него оснований для недовольства.
— Нам следует желать, чтобы армия сохранила способность победить, — ответил он. — Иногда для этого требуется не принять бой сегодня. Но я не могу судить о правильности действий командующего.
— Прекрасно сказано, — заметил Румянцев, прежде чем кто-либо успел возразить. — Особенно если вспомнить, что утраченную позицию можно занять вновь. С погибшей армией это значительно труднее. Не будет армии, не станет России. Но и отступать долго нельзя. Россия — велика в своих просторах, но не бесконечна.
У нескольких гостей вытянулись лица. Из уст канцлера мысль могла показаться очередным доказательством чрезмерной осторожности, но спорить с ней в присутствии императрицы было неудобно. Мария Фёдоровна слегка кивнула. Анна Павловна смотрела на Воейкова уже без прежней торопливости, словно старалась представить себе то, что он сознательно оставил за пределами ответа.
— А солдатам хватает необходимого? — спросила она. — Не того, что пишут в ведомостях. В действительности?
— Не всегда и не повсюду, ваше высочество, — ответил Воейков. — Поход быстро обнаруживает недостатки, которые в мирное время остаются незаметны. Но все это исправляется быстро.
Стоявший неподалёку Аракчеев повернул голову. До этого он, казалось, вообще не слушал разговор, но теперь приблизился на несколько шагов. На лице его не появилось ни приветливости, ни любопытства. Скорее человек наконец услышал слова, ради которых ещё можно было согласиться на потерю времени.
— О каких именно недостатках речь, генерал? — спросил он. — И смеете ли вы судить о них?
Воейков не растерялся, хотя об Аракчееве шла слава, что это очень жесткий человек.
— Прежде всего о разрыве между назначенным и доставленным, граф, — ответил Воейков. — Войска движутся, обозы отстают, распоряжения встречаются с исполнителями не там, где предполагалось.
— Это следует изложить отдельно, — сухо сказал Аракчеев. — С местами, сроками и фамилиями. Иначе каждый недостаток окажется ничьим. Вы уполномочены к такой службе?
Разговор сразу перестал быть приятным. Несколько человек незаметно отступили к соседнему столу, где говорили о сборе пожертвований, — там можно было выказать усердие без риска услышать собственную фамилию рядом с чьим-нибудь упущением. Воейков поклонился графу. Тот ответил коротким кивком и опять оглянулся на двери, явно не понимая, почему после полезного вопроса нельзя немедленно перейти к делу и закончить весь этот вечер.
Появившийся Александр Семёнович Шишков придал беседе другое направление. Заговорили о московском дворянстве, о пожертвованиях, о готовности людей жертвовать сыновьями и состоянием. Здесь собравшиеся почувствовали себя увереннее. Можно было восхищаться, обещать, вспоминать предков, и почти каждый находил что-нибудь подходящее.
— Нынешние обстоятельства требуют от всякого служения по его силам, — сказал Шишков, обращаясь к великой княжне. — Один идёт в строй, другой вооружает людей, третий помогает семействам оставшихся без кормильца. И малое добро бывает полезнее громких речей.
— Значит, нам следует скорее определить это малое добро, — ответила Анна Павловна и посмотрела на мать. — Чтобы не ограничиваться одними разговорами.
Мария Фёдоровна одобрила мысль, и беседа перешла к помощи раненым, белью, уходу, денежным сборам. Несколько дам оживились с искренним облегчением. Наконец появилось дело, которое можно было делать своими руками и которое не требовало разбираться в расположении армий. Одна уже вспоминала знакомую хозяйку полотняной мануфактуры, другая обещала привлечь дочерей.
В соседнем кружке тем временем снова поспорили о французском театре. Молодой камергер заметил, что актёры не повинны в поступках Бонапарта, и немедленно обнаружил вокруг себя несколько строгих лиц. Пожилая дама заявила, что теперь русскому человеку следует поддерживать русское. Камергер согласился так поспешно, что едва не наступил на платье стоявшей рядом девушки.
