Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 9

Несмотря на крайне неблагоприятные обстоятельства, последняя фраза заставила Миллера усмехнуться. Он не мог не признать, что этот изобретательный немец был чертовски прав.

— Мисс Эдвардс, вы прочли записку? — он внимательно посмотрел на девушку.

— Разумеется. Это моя работа, — просто ответила она.

— У меня будет к вам небольшая, но очень важная просьба. Пожалуйста, никому не говорите о содержимом этого пакета, — Миллер обратился к младшему офицеру по-дружески, а не в приказном порядке.

— Есть, сэр. Но о том, что этот пакет поступил в миссию, известно не только мне.

— Главное, чтобы содержимое оставалось секретом как можно дольше, — Миллер вертел в руках снимки, на которых красовался окровавленный агент Зински.

— Я постараюсь, во всяком случае до тех пор, пока не начнется официальное расследование, — резонно заметила она. — Тогда выбора у меня уже не будет.

«Девчонка явно не дура, — в который уже раз подумал Дэвид. — Во всяком случае в голове у нее куда больше, нежели в черепушке Худа». Первые фразы, которые прозвучали из динамика, когда Джейн запустила пленку, оказались еще хуже, чем он ожидал. Зински утверждал, что на квартире советника Басова действовал от имени Компании и по поручению резидента Худа. Это было против всяких правил. Вопрос заключался только в том, произнес их Джек по своей воле или под давлением Штази. Впрочем, для публики, если история станет достоянием общественности, это уже совершенно неважно.

Миллер представил, что будет, если эти пленки попадут к журналистам. Никто не станет в деталях разбираться в том, что произошло на самом деле. Проклятые писаки наперегонки помчатся делиться сенсацией. На фоне Уотергейта это станет последней каплей, которая приведет администрацию Никсона к позорной катастрофе, приблизив импичмент.

— Вот что, Джейн, соедините меня с советником по национальной безопасности, — приказал он. — Это срочно… и совершенно секретно.

— Есть, сэр! Разрешите выполнять?

— Поторопитесь, офицер Эдвардс, — Миллер коварно усмехнулся.

Дэвид не торопился к Худу. От бедолаги теперь стоило держаться подальше, как от чумного барака. Миллер не то чтобы злорадствовал, он просто не хотел попасть в затруднительное положение, выбирая между необходимостью выполнить или проигнорировать очередной идиотский приказ. Армейская дисциплина для Дэвида была образом жизни, и он всячески старался избегать хаоса.

Дэвид Миллер сидел перед телефонным аппаратом спецсвязи, и его ладони, вопреки многолетнему опыту, тренировке и выдержке, внезапно сделались влажными. Он впервые в своей карьере перешагнул сразу через несколько голов — нарушил не просто должностную инструкцию, а весь иерархический кодекс Лэнгли, к которому в Компании относились как к священной корове. Напрямую набрать советника по национальной безопасности Генри Киссинджера… Сделать это в обход резидента, в обход начальника европейского дивизиона ЦРУ и самого директора Управления — это было сродни прыжку без парашюта. В шпионском мире за такие кульбиты либо вешали орден, либо навсегда хоронили карьеру, сослав незадачливого смельчака на глухую провинциальную станцию где-нибудь в Техасе или Арканзасе.

В динамике щелкнуло, и в трубке раздался характерный, чуть хрипловатый баритон Киссинджера с заметным немецким акцентом:

— Слушаю вас, Миллер. Офицер Эдвардс заверила мой секретариат, что вопрос не терпит отлагательств ни на минуту. Надеюсь, у вас веские причины для столь… нестандартного хода.

Миллер сглотнул, чувствуя, как язык упирается в пересохшее небо. Внутри него боролись два человека: дисциплинированный офицер, который больше всего хотел немедленно извиниться и повесить трубку, и опытный аналитик, понимавший, что тонущий Худ неминуемо утянет за собой весь Белый дом. Вице-резидент окончательно подобрался.

— Господин советник, — максимально спокойно, ровным тоном начал Дэвид. — Причины более чем веские. Полчаса назад в нашу резидентуру в Бонне курьером Штази был доставлен небольшой пакет. Внутри — первичные материалы допроса нашего сорвавшегося с поводка агента Джека Зински. Недавно переведен к нам из Индокитая. Фотографии и аудиозапись. Генерал Вольф, вернее его парни, задокументировали тот факт, что Зински накануне штурмовал квартиру советского дипломата Басова по прямому приказу Уильяма Худа.

На том конце провода воцарилась абсолютная тишина. Миллер почти физически почувствовал, как Киссинджер захлебнулся от ярости.

— Повторите, что вы сказали, Миллер. Агент ЦРУ штурмовал квартиру советского дипломата… Зачем? — советнику по национальной безопасности требовалось время, чтобы прийти в себя. — Кто разрешил? «Комитет сорока» не давал санкции на подобные действия! Вы там что, в своем Бонне, совсем обалдели? Решили, что можете действовать за спиной Вашингтона?

— Господин советник, нападение на советского дипломата было частной инициативой агента Зински, — четко артикулируя каждое слово докладывал Дэвид. — Резидентура не имела к этой акции никакого отношения.

— Может и не имела, — прорычал Киссинджер, с трудом сдерживая себя. — А теперь — имеет!

Советнику по национальной безопасности вдруг стало тяжело дышать. Он поспешно ослабил галстук, расстегнул пуговицу под жестким воротничком и вытащил из кармана белоснежный носовой платок, чтобы промокнуть капли пота, выступившие на висках.

«Такой вопиющий провал накануне Хельсинки, — подумал он, стараясь взять себя в руки. — Интересно, я успею договорить с этим Миллером или Громыко позвонит раньше? А если он не станет звонить? Тогда это придется сделать мне самому… Как же это все некстати!» Даже Уотергейт для «хитрого Генри» не был таким болезненным ударом, как-то, о чем ему только что сообщили из Бонна.

— Вы лично прослушали запись, Миллер? — голос Киссинджера утратил остатки эмоций и звучал сухо и опасно, словно бритва.

— Да… В противном случае я бы не осмелился звонить вам напрямую. Если эта пленка попадет в руки журналистов, нам — конец.

— Худ в курсе? — Генри Киссинджер снова контролировал ситуацию. Умение быстро принимать решения было его отличительной чертой.

— Пока нет, господин советник. Я решил сначала связаться с вами, — честно ответил Дэвид, и его сердце пропустило удар. Вот он, момент окончательного предательства своего резидента. — Я принял решение ограничить доступ, вернее — изолировать материалы. Опасался спровоцировать еще больший хаос. Я счел, что Белый дом должен узнать об этом первым.

В трубке снова повисла пауза, но на этот раз Миллер отчетливо слышал, как изменилось дыхание Киссинджера, став совершенно спокойным и размеренным. Советник по нацбезопасности явно просчитывал партию. Миллер понимал: Киссинджер — великий мастер кулуарных компромиссов, и сейчас он решает, как лучше распорядиться картами, которые оказались у него на руках.

— Вы можете… э-э… вернуть каким-либо способом этого негодяя?

— Чисто теоретически, но что это изменит? Пленка у Миши, у меня, совершенно точно — у русских. И Штази, и Лубянка могут сделать миллион копий, отправить их…

— … хоть к пингвинам в Антарктиду, — Киссинджер завершил реплику за разведчика.

— Как-то так. Если мы сделаем попытку отбить Зински, они, совершенно точно, покажут миру это мерзкое кино.

Киссинджер выругался. Миллер знал, что в отличие от президента Никсона, который любил крепкое словцо, советник по национальной безопасности всегда старался избегать обсценной лексики. Но очевидно, новость действительно испортила ему игру.

— Вы поступили правильно, Дэвид, — наконец произнес Киссинджер, и Миллер мысленно выдохнул, почувствовав, как волна облегчения расслабляюще действует на мышцы лица. — Вы проявили понимание государственных интересов, которое, к сожалению, полностью отсутствовало у вашего начальника. Худа мы отстраним. Официально — сердечный приступ на фоне переутомления, завтра его эвакуируют в Штаты. Вы временно принимаете дела резидентуры. Смотрите, не упустите и этого любителя острых ощущений!