Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 44
Стрелец задумался. Как человек из будущего, в отличие от своего собеседника, он знал: через пять лет генерал сбежит в Америку. Это станет одним из самых грандиозных скандалов в рядах спецслужб стран Варшавского договора. Но сегодня позиция Иона Пачепы устраивала советника наилучшим образом.
— С вами приятно иметь дело, — ответил дипломат, прощаясь.
— Это взаимно, — глаза генерала загорелись хищным огнем.
От автора: Дорогие читатели, следующая глава выйдет через сутки 23 октября в 00:00. Спасибо и приятного чтения!
Глава 18
ГЛАВА 18
ПЛЕНКИ
Июль 1973 года. Хельсинки. Вилла генерала Пачепы
Генерал Пачепа провел советского дипломата до двери. То, как он поступил с имевшимся компроматом, было не самым оптимальным решением, но лучшим из худших. В отличие от своих руководителей, которые видели в начавшемся Хельсинкском процессе большие возможности для новой Европы и для себя в ней, он к разрядке и новой восточной политике относился настороженно, а Общеевропейское совещание рассматривал двояко.
И вовсе не потому, что был противником здравого смысла или нового уровня контактов между Западом и Востоком. Нет, как человек, который служил в Секуритате с пятьдесят первого года, а теперь занимал должность заместителя руководителя Внешней разведки Румынии, он слишком хорошо знал, как на самом деле обстоят дела за фасадом дипломатических саммитов.
Генерал был уверен, что в качестве инструмента закрепления послевоенных границ Совещание сильно запоздало, а в качестве института для новой Европы — слишком преждевременно. Но были в этом временном несоответствии и объективные факторы, которые нельзя было списывать со счетов: это политическая воля Брежнева, Брандта, Помпиду и Кекконена, с одной стороны, и уникальная возможность развязать противоречия, накопившиеся в Европе за тридцать послевоенных лет в результате холодной войны.
Убери из этого расклада хоть один фактор, хоть одну персоналию, и все посыплется как карточный домик. Не спасут ни благие намерения, ни проделанная работа, ни ответственность перед избирателями на Западе и перед партией на Востоке. Исходя из собственного опыта и понимания того, как работает система, Пачепа опасался самого худшего.
Генерал захлопнул дверь за советником. Он не стал ее запирать на колоритную задвижку с цепочкой. Для опытного разведчика это было слишком смешным препятствием. По его мнению, ничто так хорошо не защищает, как личность находящегося внутри человека. Сунуться в дом генерала Пачепы мог только последний идиот.
Несколько секунд он постоял неподвижно, прижавшись лбом к прохладному дереву, и прислушиваясь к шагам уходившего дипломата. Он с удовольствием отметил, что автомобиль, если и ждал русского, то не около его виллы.
Он вернулся в гостиную. Только сейчас румын обратил внимание на то, как сильно было накурено в комнате, насколько плотный сигаретный дым неподвижными слоями висел под потолком. Генерал разозлился. Он распахнул окна, стараясь создать сквозняк. Оставалось главное: как преподнести историю с пленкой Чаушеску. Сделать вид, что ничего не было, Пачепа не мог. И хотя русский обещал оставить все в тайне — знают двое, знает свинья, — но и признаваться в том, что держал в руках эту запись, ему было не с руки.
Пачепа подошел к журнальному столику, взглянул на пустой стакан советника Басова и взял свой бокал с остатками подтаявшего льда и виски. На сквозняке торфяные нотки шотландского скотча раскрылись еще сильнее. Запахло железной дорогой, как когда-то в детстве, когда этот не самый элегантный аромат ассоциировался у него с дальними странами и лучшим будущим.
Генерал сделал последний глоток, достал блокнот и начал сочинять донесение для Нико. Ошибиться в формулировках было равносильно приговору.
Параноидальный ум вождя в любом документе прежде всего выискивал малейшие интонации фальши. Чаушеску панически боялся, что его обведут вокруг пальца, поэтому Пачепе следовало быть предельно аккуратным.
Главное правило выживания внутри системы, которое он усвоил двадцать лет назад, гласило: самая лучшая, самая надежная ложь — это правда, из которой аккуратно изъяли один-единственный ключевой элемент.
В данном случае изъять требовалось бобину. Стереть ее из истории, словно ее никогда и не было. Если Бухарест узнает, что Пачепа держал в руках пленку, которой можно дергать за бороду Киссинджера, и втайне от ЦК отдал ее русским — его не спасет ни должность, ни высокое звание, ни заслуги перед партией, какими бы существенными они не были.
Генерал начал писать:
'Строго секретно. Экстренно. Лично Товарищу Генеральному Секретарю ЦК РКП Николае Чаушеску. Копия: Товарищу Э. Бобу.
Доношу до Вашего сведения, что по каналам резидентуры DIE в Лондоне получены заслуживающие доверия данные из источников в Форин-офисе и в американской дипломатической миссии в Великобритании.
Согласно оперативной информации, накануне открытия Общеевропейского совещания в Хельсинки между министром иностранных дел СССР А. А. Громыко и советником по национальной безопасности США Г. Киссинджером прошли сепаратные переговоры по поводу регламента и окончательных итогов. Стороны в обстановке строжайшей тайны согласовали взаимные уступки, которые напрямую ущемляют суверенные права малых социалистических государств, и в первую очередь — Социалистической Республики Румыния.
Москва и Вашингтон пытаются разыграть кулуарную сделку. Цель сепаратного сговора Громыко и Киссинджера — не позволить европейским государствам проводить самостоятельную политику. Русские опасаются, что вслед за Румынией остальные страны Варшавского договора захотят иметь собственный голос. Американцы, в свою очередь, готовы закрыть глаза на советский диктат в Восточной Европе в обмен на сохранение статус-кво в Западной Европе'.
Пачепа сделал паузу, перевел дыхание и слегка помассировал затекшую шею. Пока все выглядело отлично. Он давал Чаушеску то, что тот жаждал услышать больше всего на свете, — подтверждение его собственной теории о «циничном сговоре двух сверхдержав за спинами малых народов». Диктатор в Бухаресте, прочитав эти строки, придет в ярость, но эта ярость будет направлена на Москву и Вашингтон, а не на своего верного генерала разведки.
Теперь нужно было аккуратно подвести базу под будущий маневр делегации под руководством Липатти, о котором он только что договорился с советским дипломатом. Румыния придется поддержать Москву, но Чаушеску должен был поверить, что это не капитуляция, а гениальный, просчитанный контрход.
'Исходя из вышеизложенного, полагаю, что дальнейшее лобовое блокирование пленарных заседаний со стороны товарища В. Липатти может спровоцировать Москву на экстренную демонстрацию военной силы, что на фоне Хельсинки перечеркнет наши стратегические успехи и выставит Румынию виновницей срыва общеевропейского процесса перед лицом западной прессы.
В целях перехвата инициативы и нейтрализации сепаратного соглашения Громыко — Киссинджера, предлагается временно сместить акцент нашей дипломатической активности. Товарищу Липатти в конечном итоге имеет смысл поддержать компромиссный вариант по гуманитарному блоку в обмен на принцип консенсуса и довести эту позицию до советской делегации.
Заместитель руководителя Внешней разведки Румынии, генерал И. М. Пачепа'.
Дело было сделано. Генерал коварно усмехнулся и потянулся за новой порцией виски.
— Эрика, детка, где ты?
Июль 1973 года. «Мерседес» Мики Хямяляйнена
Стрелец шел по пустынной, залитой призрачным молочным светом белой ночи улице туда, где его ждал помощник президента Финляндии. Картонка со злосчастной пленкой находилась у него в руках, но триумфа советник не чувствовал.
«Мерседес» Мики Хямяляйнена стоял на том самом месте, где они расстались. Габаритные огни были выключены, темный силуэт машины выглядел призрачным. Стрелец подошел, взялся за хромированную ручку и потянул ее на себя. Дверь открылась.
