Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 41

Стараясь не шуметь, советский дипломат подошел к вилле. В молочном полумраке белой ночи она, как, впрочем, и соседние строения, выглядела призрачно и загадочно. «Как моя собственная миссия, — подумал Стрелец. — Зыбко, неподготовленно, рискованно». В какой-то момент ему показалось, что массивная дубовая дверь существует сама по себе, странным образом отделившись от фасада.

Но нет, сам дом тоже был на месте: на первом этаже везде горели люстры, окна второго выглядели темными, но из-под плотно задернутых штор пробивалась тонкая полоска желтого света. Он дважды нажал на кнопку звонка — никто не торопился открывать.

Наконец послышался звук поворачивающегося ключа, и на пороге показался подтянутый, ухоженный мужчина в бледно-голубых джинсах и белоснежной рубашке навыпуск с закатанными до локтя рукавами. С виду — интеллектуал, деятель культуры, модный университетский преподаватель или успешный предприниматель. Ион Пачепа совсем не был похож на одного из руководителей Секуритате — едва ли не самой жестокой спецслужбы на просторах Варшавского договора.

Из глубины дома доносился звонкий женский смех. Генерал пристально рассматривал незнакомца. Возникла неловкая пауза, которую никто из мужчин не торопился заполнить.

— Простите, я, наверное, не вовремя, но мне нужен господин советник Пачепа, — после длительной паузы по-немецки произнес Стрелец. — Дело срочное. Даже, можно сказать, безотлагательное.

— Я — Пачепа, — медленно, тщательно артикулируя свою речь, ответил генерал. — А вы кто, господин…?

Наступил момент истины. Либо румын сейчас даст советнику от ворот поворот, либо они смогут перейти к следующей части программы. Стрелец искренне улыбнулся и, глядя в глаза генералу, представился:

— Советник Басов, Министерство иностранных дел СССР!

— Вот оно, значит, как, — Пачепа ответил на отличном русском. — Чего-то подобного я ожидал, но совершенно точно — не вас.

— Вы отлично говорите по-русски, — заметил Стрелец.

— Вы — тоже, — генерал рассмеялся собственной шутке.

В гостиной было сильно накурено, но к этому Стрелец уже привык. Негромко играла музыка, под которую лениво танцевала очень высокая миловидная блондинка с абсолютно белыми тонкими волосами чуть ниже плеч.

— Оставь нас, Эрика, — приказал генерал.

Девушка возражать не стала и быстро упорхнула на второй этаж.

— Советник Басов, — Пачепа произнес фамилию дипломата так чисто, словно родился и вырос под Рязанью. — Признаться, этой ночью я планировал увидеть кого угодно: финскую полицию, разъяренных американцев, гонцов с Лубянки. Но точно не вас. Тем более в одиночку. Располагайтесь. Подслушивать нас некому — мои ребята проверили здесь каждый миллиметр.

— Благодарю, — ответил Стрелец, с удовольствием усаживаясь в удобное кресло.

Во всяком случае, ему не отказали от дома.

— Виски, коньяк? — генерал выжидательно, словно проверяя гостя на прочность, уставился на дипломата.

— Виски, — выбрал советник.

Пачепа достал из глубин красивого резного бара редкую, вытянутую бутылку со скромной кремовой этикеткой, на которой было написано: Laphroaig. Unblended Islay Malt Scotch Whisky, а под ней каллиграфическим почерком выведено: 10 Years Old.

В семьдесят третьем году этот односолодовый бренд только завоевывал западные рынки, а в Восточной Европе о напитке с шотландского острова Айла не слышали вовсе. Его не поставляли в обычные дипломатические распределители — эту бутылку доставили Пачепе напрямую с дипломатической почтой от резидента румынской разведки в Великобритании. Ценителю — от ценителя.

Генерал уверенной рукой наполнил бокалы.

— Лед? — поинтересовался он.

— Да.

Кубики льда со стуком упали на дно стакана, и Пачепа протянул бокал Стрельцу. Запахло торфом, дегтем, морской солью, водорослями и йодом. Вкус оказался под стать аромату — мощным, маслянистым, взрывным. Торфяной дым и соль мгновенно обожгли рецепторы, оставив после себя невероятно долгое, сухое послевкусие с оттенком специй и дуба. Напиток джентльменов должен был немного разрядить копившееся в гостиной напряжение.

Стрелец сделал первый глоток, не подав виду, что знаком с этим сортом. Наоборот, он изобразил удивление. Пачепа довольно прищурился — он любил задавать тон. Генерал выждал паузу, желая, чтобы русский сам задал вопрос. Советник молчал.

— Чаушеску не в курсе, — наконец тихо произнес Пачепа, и в его глазах загорелся огонь предвкушения. — Пока не в курсе. Вы ведь этого ответа ждали, господин Басов?

Стрелец сделал глоток. Виски приятно обжег горло.

— Хорошая новость, — признался советник. — А кто в курсе?

— Мы с вами, — ответил генерал и засмеялся. — Ну и, конечно, чертов Мика и те парни из SUPO, которые привели вас в мой дом.

Стрелец уставился на собеседника. Это было неожиданное заявление. Чуть раньше он увязывал отчаянную смелость румынской делегации на пленарном заседании с тем, что у них в загашнике была эта чертова пленка, и она была их индульгенцией перед советским руководством. Но если верить генералу — а оснований сомневаться в его словах у Стрельца не было, — ни Валентин Липатти, ни Штефан Андрей не имели ни малейшего понятия о том, каким инструментом обладает Секуритате, вернее, один из ее боссов.

Вопрос «Почему?» так и рвался с языка. Но Стрелец чувствовал: с человеком, который сидел напротив него, ошибаться нельзя. Неверный вопрос, как и неверный ответ, могли разрушить возникшее между ними доверие. Он был уверен — второго шанса не будет. И тогда советник сказал:

— Вы опасаетесь, что чрезмерная эйфория может привести к обратному результату? Полагаете, что в игре с высокими ставками опаснее всего заиграться?

Глава 17

ГЛАВА 17

НЕОЖИДАННАЯ СДЕЛКА

ГЛАВА 17

Июль 1973 года. Поезд «Москва — Берлин»

Белорусский вокзал в Москве жил по собственному плану и расписанию. В предотъездной суете смешивалось всё и все: солидные командировочные, скромные провинциалы, пронырливые гости из союзных республик, курортники, школьники на каникулах и члены студенческих стройотрядов, обвешанные покупками тетки из подмосковных деревень и предприимчивые мужички с баулами. Пахло дорогой: перегретым мазутом, дегтем, дешевым табаком, пирожками с ливером из привокзального буфета и пылью, которую вперемешку с сухими тополиными чешуйками лениво гонял по перрону душный июльский ветер.

Огромное здание со светлыми фасадами, от которого в свое время отходили эшелоны Великой Отечественной войны, теперь провожало совсем другие поезда — нарядные пассажирские составы с блестящими латунными табличками на бортах вагонов: «Москва — Берлин», «Москва — Париж», «Москва — Прага». Рядовым москвичам, привыкшим к бесконечным очередям за дефицитом, эти международные экспрессы казались посланниками из совершенно иного, непонятного заграничного мира, доступ в который был открыт только избранным.

Михаил Егорович Никифоров стоял на перроне около международного вагона европейского стандарта — RIC. Их специально для СССР производили в Германской Демократической Республике. Привычные советские поезда были намного шире и выше европейских. На железных дорогах Польши, Германии, Франции или любой другой европейской страны им было бы трудно, а порой и вовсе невозможно разминуться со встречным составом, подойти к пассажирской платформе, не подрихтовав себе бока, или пройти через тоннель.

Все здесь было компактнее: окна — уже, крыша — ниже и со скошенными углами. К тому же эти поезда были оборудованы универсальной тормозной системой и специальными креплениями, которые позволяли на пограничной станции в Бресте оперативно приподнять каждый вагон на домкратах, выкатить широкие советские колесные пары и заменить их на узкие европейские. Пассажиры при этом оставались в поезде.

На Никифорове был безупречно отглаженный серый костюм из тонкой шерсти, приобретенный в закрытой секции ГУМа, белая сорочка, строгий галстук в полоску. Типичный советский специалист, командируемый за рубеж. Ему было жарко.