Кремлевский гамбит 2 (СИ), стр. 31
— Надо же, — Громыко с уважением посмотрел на советника. — Предлагаете воспользоваться оружием врага в наших собственных целях?
— Других вариантов у меня пока нет.
— Мне импонирует ваша проницательность, — подумав произнес Громыко. — А теперь простите, я должен готовиться.
— Андрей Андреевич, а что по поводу публикации? — Стрелец жестом указал на черновик.
— Разрешаю.
Июль 1973 года. Хельсинки. Резиденция президента Кекконена Тамминиеми
Для президента Урхо Кекконена третье июля семьдесят третьего года должно было стать днем личного триумфа. Он внес неоценимый личный вклад в то, чтобы это мероприятие в принципе состоялось, и готовился пожинать плоды собственного успеха.
Президент Финляндии поправлял нарядный галстук, стоя около высокого зеркала. Он и сам отличался завидным ростом, в молодости серьезно занимался легкой атлетикой и даже занимал призовые места на общенациональных соревнованиях по прыжкам в длину и высоту. За плечами Кекконена был и огромный опыт спортивного функционера. Он дважды возглавлял финскую команду на Олимпийских играх: в Лос-Анджелесе в тридцать втором году и в Берлине в тридцать шестом.
В дверь осторожно постучали. Урхо Кекконен раздраженно обернулся. На пороге стоял его помощник по специальным поручениям Мика Хямяляйнен.
— Мика, ну что еще? Мы же договорились: все вопросы после заседания…
— Господин президент, к сожалению, эта проблема не может ждать.
В глазах Кекконена сверкнула ярость. Он никому не позволит испортить ему обедню.
— Выкладывай! И смотри, чтобы то, что ты там принес, действительно стоило моего внимания!
— Урхо, это настоящая бомба!
— Мика, прошу тебя, не тяни!
— Сегодня утром мне передали вот это, — Хямяляйнен протянул шефу коробку с магнитофонной бобиной. — Здесь запись телефонного разговора Громыко и Киссинджера.
После этих слов президент оценил всю серьезность момента.
— У американцев что, после Уотергейта ничего в организме не держится? — прорычал он.
— Я не уверен, что утечка произошла с той стороны, — ответил помощник.
— Почему? — президент с недоумением посмотрел на Хямяляйнена.
— Я вчера с Роджерсом и его парнями выпил не одну порцию скотча, у меня нет оснований полагать, что они затеяли грязную игру за спиной СССР. Не факт, что они вообще в курсе. Зато я видел русского советника Басова.
— Кто это?
— О, это восходящая звезда советской дипломатии. Говорят, любимчик Брежнева…
— Хм… Где?
— Где же еще, в Dipoli, — негромко произнес помощник. — Русские там почти не появляются, а этот Басов на легкой ноге и с американцами, и с французами, и с немцами. Очень необычно! Да, и он был с женой. Красивая женщина.
Кекконен задумался.
— Ты полагаешь, это Москва?
— Нет, в Кремле предпочитают играть по-тихому, чтобы все было шито-крыто. Сам знаешь. Там у власти находятся еще те, кто помнит, как за анекдот отправляли в Сибирь. Не могут они рубить сук, на котором сидят.
— Мика, то есть ты думаешь, что они тоже получили посылку? — осенило президента.
— Я бы не исключал такую возможность. Послушаешь?
— Деваться некуда.
Финский нейтралитет, базировавшийся на мирном договоре с СССР, заключенном в сорок восьмом году, позволил властям этой страны сохранить две вещи: демократию и рыночную экономику. Благополучие Суоми росло во многом благодаря особым условиям в торговле с СССР.
Советское правительство умело платить за дружбу. А Урхо Кекконен умел дружить и грамотно распоряжаться полученными преференциями. На протяжении десятилетий президент Кекконен был желанным гостем в Москве, принимая участие не только в протокольных мероприятиях, но и в любимом развлечении Брежнева — охоте.
На родине Кекконена регулярно упрекали в излишней зависимости от Москвы, даже обвиняли в том, что любое мало-мальское назначение в Хельсинки невозможно без резолюции из Кремля. Некоторые совсем злые языки называли Финляндию шестнадцатой республикой СССР. Но президенту, который занимал этот пост с пятьдесят шестого года, на нападки оппонентов было плевать. Он умело маневрировал между Западом и Востоком и вовсю использовал совершенно особое геополитическое положение своей страны.
Стремясь создать современную экономику с высокой добавленной стоимостью, Кекконен поставил задачу подписать соглашение о свободной торговле с Европейским экономическим сообществом: там были рынки, в которых остро нуждалась Финляндия. Без согласия Москвы это было невозможно, а у Москвы на этот счет имелось собственное мнение.
— Дерьмо! А что писаки?
— Молчат пока.
— Какие-то требования? Что нужно этим мерзавцам, Мика?
— Пока неизвестно.
Настроение президента резко упало.
— Мика, ты понимаешь, что будет, если это, — президент ткнул пальцем в сторону магнитофона, — вылезет на свет божий. Нам будут смеяться прямо в лицо! Я же выборы отменил ради этого чертова Совещания…
В результате сложных закулисных переговоров к началу семьдесят третьего года Кекконену удалось достичь консенсуса с Брежневым. Финляндия становилась площадкой для Общеевропейского совещания и брала на себя обязанность привлечь к участию не только его сторонников, что не было проблемой для СССР, но и противников. В случае положительного исхода Советский Союз соглашался на присоединение Хельсинки к западному торговому альянсу.
Финский президент был политиком старой школы, считал, что успеха можно добиться только на основе личных отношений, и умело пользовался имевшимися у него связями. В январе семьдесят третьего года он ловко сыграл на страхах финнов перед Москвой и убедил парламент принять чрезвычайный закон, который продлил его истекавший третий шестилетний президентский срок еще на четыре года.
Главным аргументом Кекконена было то, что только он сам, пользовавшийся личным доверием генсека Брежнева, способен умиротворить Москву и гарантировать Финляндии место на европейском рынке, не разрушив при этом советско-финские отношения. Терять эти достижения из-за происков неизвестного врага президент не собирался. Не такой это был человек.
— Вот что, Мика. Если ты увидишь, что у кого-то появилось желание вытрясти все это дерьмо на публику, — выключай микрофоны, гаси свет, включай пожарную тревогу… А там посмотрим, чья возьмет! И пора бы нам познакомиться с этим Басовым.
Глава 13
ГЛАВА 13
ЕВРОПА СТАНОВИТСЯ ОБУЗОЙ
Июль 1973 года. Хельсинки. Дворец «Финляндия»
Стрелец внимательно слушал речи европейских министров. Оказаться свидетелем исторического события, о котором в той, своей прошлой жизни он читал лишь в учебниках и мемуарах участников, было в высшей степени странно. И хотя он уже привык к новой личности и даже начал испытывать определенное удовольствие, приобретая опыт в незнакомых условиях, Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе было явлением мирового порядка. От этого советник испытывал особое волнение.
В отличие от всех, кто находился в этом красивом зале, Стрелец знал, чем закончится дело и как Совещание в итоге повлияет на судьбы Европы и Советского Союза. Время от времени в голову дипломата приходил один и тот же вопрос: а что было бы, если бы хельсинкский процесс оказался сорванным? К чему мог в таком случае привести новый виток конфронтации между Западом и Востоком? Превратить холодную войну в горячую? В ядерную? В МГИМО его учили, что история не имеет сослагательного наклонения, а жизнь подсказывала играть теми картами, которые сданы. Только так можно выиграть и удержаться на плаву.
— Что, Константин Иванович, слегка отпустило? — полковник Морозов опустился на соседнее кресло.
— Сложно сказать… Иван Алексеевич, как вы думаете, кто из них получил такой же подарок, как и мы? — поинтересовался советник.
— А вы уверены, что мы не единственные… адресаты? — уточнил комитетчик.
