Речной Князь 8 (СИ), стр. 8
— Гляди, мастера. Надобно мне вот такое. Тулово круглое, с кулак в обхвате. — Я обозначил размер, чтобы в сбрую влезал. — Горло узкое. Мы тута громовую смесь насыпем. Как горшок, только рукой кидать сподручнее. И чем больше налепите, тем лучше.
Онисим бросил круг и подошёл. Поглядел на чертёж, потом на Пахома, и в глазах его зажёгся огонёк человека, которому дали повод.
— Ну, это просто. На круге вытяну, за три дня.
— На круге, — хмыкнул Пахом. — Слыхал, Кормчий? Он тебе на круге пузо с пупком вытянет. А тебе ровное надо, гладкое. Такое в форму бить следует.
— Форма шов даёт! По шву треснет!
— А пупок твой не треснет?
— Мой всю жизнь держит! Я горшки лепил, когда ты ещё ядра свои в руках не держал!
— Так и я не вчера родился!
Они сошлись над чертежом грудь в грудь, и прутик мой затоптали в первые же десять вздохов. Я отступил к Первуше. Тот подвинулся на чурбаке, освобождая место, словно мы затяжной дождь собирались пережидать.
— Это у них надолго?
— До обеда, — прикинул Первуша. — Может, до вечера. Про швы у них любимое.
— Тогда слушай ты. С горшками понятно, слепят, как ни ругайся. Но есть второй вид этих горшков, и он хитрый. Такой же горшок, да по всему боку дырки нужны. Частые, с горошину.
Первуша перестал мять глину.
— Дырки? Насквозь?
— Насквозь. И чтоб при обжиге не потрескался.
Парень думал недолго. Повертел свой ком, ковырнул ногтем.
— Так это соломой делается. Режешь солому коротко, в сырую стенку натыкаешь. В печи она выгорит дотла, а дыры останутся. Ровные, гладкие, и трещин не будет, потому как мы ничего не кололи.
— Точно выгорит?
— Я дедовы цедилки так лажу. Под творог. Только там дыра крупная, а тебе помельче натычем, соломина-то вон какая.
Я поглядел на него с уважением. Задача, над которой я собирался ломать голову сам, решилась на чурбаке за два вздоха.
— Чего вы там шепчетесь⁈ — Онисим оторвался от спора и навис над нами. — Чего он тебе наплёл, Кормчий? Ты его не слушай, у него тулово набок ползёт!
— Он мне решил как дырки в этих горшках делать. Соломой.
Стало тихо. Пахом с Онисимом переглянулись, и на обоих лицах проступила одинаковая досада — так глядят люди, у которых простое увели из-под носа.
— Со-ло-мой, — по складам повторил Онисим. — Ишь ты. А я, по-твоему, до соломы бы не дошёл?
— Дошёл бы, дед. К покрову, — сказал Первуша.
— Ах ты ж поганец!
Онисим замахнулся на внука мокрой тряпкой, Первуша увернулся привычно, не вставая с чурбака. Пахом заржал, за что тряпка тут же развернулась в его сторону.
— А ты чего ржёшь⁈ Твой-то догляд где был? Вместе сидели!
— Я ядра лью, мне твои цедилки без надобности!
— Вот и лей своё, а в горшки не лезь!
— Меня Кормчий к горшкам приставил!
— Так, — сказал я, и ругань осела, как пыль после воза. — Делим работу. Онисим тянет тулово, он по кругу первый. Пахом ведёт обжиг, у него печь и глаз. Первуша занимается дырявыми горшочками. Как можно больше и тех и других, и чтоб один в один.
Я думал, что помирил. Ошибся. Теперь они сцепились заново, уже о том, чей черёд главнее. Онисим не желал тянуть под Пахомов догляд. Пахом не желал жечь то, что намял Онисим, без права забраковать. Первуша попробовал вставить слово и получил от обоих разом, чтоб не лез поперёк старших со своей соломой.
— К сроку поспеете? — перекрыл я их.
— Поспеем! — рявкнули оба хором, не прерывая ссоры.
Я пошёл к калитке. За спиной Онисим уже доказывал, что брак начинается в печи, а Пахом — что брак начинается на круге, и оба сходились только в одном. Первушина солома тут вообще ни при чём, хотя без неё, если разобраться, ничего бы и не вышло.
У плетня я обернулся. Первуша сидел на своём чурбаке, лепил пробный горшок и улыбался в обе щеки. Будущее нашей войны рождалось у него в ладонях, под чужую ругань.
Мастера, которые так орут, халтуры не слепят. Этим их двор и был хорош.
Дальше я пошёл искать артель Карасика и попал на похороны, судя по лицам.
Хоронили всё сразу. Вдоль стены стояли короба с мылом, увязанные, готовые в дорогу, и на одном сидел Карасик, подперев щёку кулаком. Ватага его расположилась вокруг так же, рядком, носами в землю. Даже Смоляк притих, а уж его-то слышно обычно раньше, чем видно.
— Это по ком горюем?
Молчание. Потом Карасика прорвало.
— Мы ж готовили! — Он хлопнул ладонью по коробу. — Три сорта! С зарубками, со счётом, как учили! «Навь» в Устье пошла, а нас не взяли! И мыло не взяли! Я уж и цену в голове сторговал, и кому первому нести знал. А она утром ушла, а мы тут.
— Дядька Лыко сказал, не до вас, — мрачно добавил мелкий. — Не до вас, говорит, сопливых.
Я поглядел на эти рожи. Обида на них стояла честная, трудовая. Люди готовили товар, а их обошли, и никто даже не объяснил, за что.
— Так, — сказал я и присел на соседний короб. — Слушайте. Говорить этого я вам не должен, но скажу. По секрету. Кто разболтает — тот мне не работник больше. Ни в мыле, ни в чём.
Подействовало мгновенно. Ватага сдвинулась ко мне так плотно, что стало тесно дышать.
— «Навь» не торговать пошла. Какой сейчас торг, когда враг у ворот. Она пошла за войском. Скоро сюда придёт вся гридь, все корабли, и мы уйдём в поход на Глотку. Нас уже ищут, сами видели. И вот тут мне нужны вы.
— Мы? — Карасик поднял голову.
— Вы. Чужие про нас уже вынюхивают. Пленных видали? То-то. Этих мы взяли, а кто сказал, что они последние? Мне по за городом нужны глаза.
Ватага переглянулась. До них начинало доходить, и глаза загорались один за другим, как лучины.
— Служба такая. Вы же по лесу бегаете вокруг Хлынова и убегаете далеко, — Карасик было попробовал возражать, но я только махнул рукой. — Думаете я вас не знаю? Сам таким был. Так вот. Я прошу вас не бегать без оглядки, а по сторонам посматривать. Дозорными теперь будете. Подмечайте следы новые, может ещё что-то необычное. Но не всё подряд. Только самое важное, чтобы доложить мне или атаману. Знаете притчу про мальца, что тонул? — ватага замотала головами. — Малец купался и в шутку кричал что тонет, помогите, мол. Один раз его спасли, второй раз, а потом народ ему верить перестал, и когда он по-настоящему тонуть стал, его спасать никто не побежал.
Мальчишки переглянулись и закивали.
— Так вот и вы думайте что доложить, а что просто фантазии. Дело серьёзное. Все что увидели сначала Карасику несёте, а он мне или Атаману, если меня нет.
— А чего ж Карасику-то, — заикнулся было мелкий.
— А того, что Карасик у меня дворы разведывал в Устье ещё. Он старший. — Карасик на коробе выпрямился так, будто его в сотники произвели. — Дальше. Увидели чужого — не геройствовать. Не следить за ним по кустам. Ноги в руки, и к старшим. Ваше дело увидеть и сказать. Остальное наше.
— А зваться нам как? — деловито спросил Смоляк. — Ну, службе нашей.
— Про вас не знает никто, и знать не должен. Ни мамки, ни девки, ни пацаны чужие. Гуляете себе, и всё. Значит вы Тайная стража.
Это их добило окончательно. Служба тайная, с докладами, со старшим, и никому нельзя говорить. Да за такое любой из них отдал бы все три сорта мыла с коробами вместе.
— А… — Карасик замялся. — А мыло-то как же?
— А мыло твоё никуда не денется. Кончится война — торг встанет вдвое против прежнего, вот тогда и повезёшь. Ещё и дороже продашь. Война, Карасик, цены только греет.
— Это да, — согласился он с пониманием дела. — Это по-нашему.
Уходил я от мыловарни под звуки военного совета.
На гарь мы выбрались после полудня, всей четвёркой, подальше от жилья. Пахом отвалил нам брака со своего двора, всяких разных горшков, в том числе первую пробу наших, и Бес набил их песком для весу. Фитильного шнура взяли целый моток.
— Значит, так, — сказал я. — Режем три меры. Ладонь, полладони, два пальца. Рыжий кидает, Гнус считает вздохи. Вслух считает, ровно.
