Речной Князь 8 (СИ), стр. 6
— Лапти твои лешачьи, — Бурилом поднял со стола мокроступ, который я бросил туда в начале разговора, и примерил к сапожищу. — Сколько надо?
— Сотни полторы пар. Кряж покажет из чего и как делать.
— Подниму всех, у кого руки из плеч. — Он поставил лапу и обвёл землянку глазами. — Ну, чего расселись тогда. Лыко, тебе до света грести. Разошлись.
Из атамановой землянки я вышел, когда солнце ещё висело над лесом. У крыльца меня ждали. Дарья стояла поперёк дороги, как застава, руки в боки, и Зоя рядом глядела в сторону, пряча улыбку.
— Ярик, — начала Дарья, а когда она начинала с имени, это уже пора напрягаться.
— Чего случилось?
— Рыбки хочется, вот чего случилось. Мы за делами твоими которую неделю кашу да мясо, мясо да кашу. Душа рыбки просит.
— Сетишки ставят парни, — вступила Зоя, — да с уловом что-то туго. Всё стройка да работа. Какая там рыба, одни раки смеются.
— А ты, помнится, с реки приходил всегда с уловом, — Дарья прищурилась. — Как ловил, никто не видал. А улов был. И нам с Зойкой носил, долю. Или забыл уже, как у меня стряпню выпрашивал?
— Я выпрашивал?
— А кто? Стоял вот с таким лицом. — Она показала, с каким, и Зоя прыснула.
— Дарья, у меня мокроступов полторы сотни пар. Прутья, вязка, пробы…
— Без тебя навяжем, — отрезала она. — Руки есть, Кряж покажет. А ты нам добудь ужин. Царский. Чтоб было ради чего пальцы лыком колоть.
Я поглядел на Зою. Зря поглядел, помощи там не было.
— Сходи, — тихо сказала она. — Когда ещё доведётся. Да и рыбки хочется страсть.
Вот этим она меня и взяла. Торговаться с Дарьей не брался даже Гнус, а против них двоих не стоял никто. Я вздохнул, и махнул рукой. Лучше рыбачить, чем мокроступы вязать.
— Бес! Рыжий! Гнус! — крикнул я через двор. — Удочки собирай, идём за ужином!
Ватага Карасика выросла из-под земли раньше, чем я договорил. Только что никого не было, и вот стоят всем выводком, и глаза уже горят.
— И нам! Дядька Кормчий, и нам можно⁈
— Червей копать умеете? Тогда можно.
В снастном сарае пахло смолой и пенькой. Чего тут только не осело за время пока мы возили припасы из Устья. Гнус зарылся в короба, Рыжий молча перебирал крючки, пробуя жала на ноготь, и отложил себе три самых острых.
— Ты на кого собрался? — спросил Гнус.
— На большую.
— Все на большую. А таскать мелочь будем.
Жилки нашлись волосяные, грузильца свинцовые, привозные, поплавки мальцы вызвались резать сами. Удилища брали в лещиннике за банями, и тут началось главное. Каждый малец искал хлыст подлиннее, Смоляк срубил себе жердину вдвое выше себя и волок её аж по земле.
— Ты куда с ней? — не выдержал Бес.
— На большую!
— Вы сговорились, что ли.
За баней копали червей. Копали с ором, с дележом, двое сцепились за самого жирного, и разнимал их Гнус.
— Тихо! Делю по-торговому. — Он разорвал червяка пополам. — Вот. Каждому по целому.
— Это ж половина!
— Это смотря как считать.
Перед выходом Гнус всё-таки попробовал схалтурить.
— Слышь, Кормчий. А может, сеть? Трофейная же, добрая, один раз завели — и Дарья нас неделю хвалит.
— Без сети. Сеть это работа, а мы за радостью идём.
— По-честному, значит. — Гнус вздохнул. — По-честному у нас один ты умеешь.
Пошли вверх от города, за мыс, подальше от стука топоров. Солнце легло на лес, пацаны неслись впереди с лопатой наперевес, Рыжий нёс корзины. Бес шагал рядом со мной, молчал полдороги и наконец разродился.
— Слышь, Кормчий. Горшки эти. Фитиль как мерить будем? Короткий возьмёшь — в руке рванёт. Длинный возьмёшь — он у ворога под ногами дотлевать будет. А тот не дурак, возьмёт да обратно кинет.
— Верно думаешь. Надо, чтоб долететь успел, а отбросить не успели.
— Это ж на вздохи считать придётся. По пробам.
— Завтра и посчитаем. На дальней гари, чтоб город не пугать.
— Чур я кидаю! — обернулся Гнус.
— Ты орёшь, — сказал Бес. — Кидает Рыжий.
Заводь лежала тихая, тёмная у коряг, золотая на отмели. Пацаны ссыпались к воде наперегонки, Смоляк волок свою жердину через кусты с треском на весь лес. Сёмку через валежник переправил Рыжий, поднял под мышки и перенёс, как котёнка, а Карасик уже орал от воды.
— Сёмке место у коряги! У коряги ему, там сидеть сподручно!
Сёмку усадили на чистый песочек, дали лучшую жилку, и он сиял так, что хоть лучину от него зажигай.
Я выломал ольховый хлыст и опустил палку в реку.
Река отозвалась сразу.
У коряги рядком держались лещи, мордами против течения, как кони у коновязи. Жаберные крышки их мерно ходили. Под обрывом кружила щука, вокруг неё на полперестрела было пусто. По отмели сыпалась серебром мелочь. Я повёл даром дальше, вдоль русла, за поворот. Раньше на пятьсот шагов я видел чётко, а дальше картина плыла, как берег в дождь. Теперь она не плыла. Теперь я видел, как у дальнего камня стоит язь и у язя дрогнул плавник.
Вырос, значит. Дар рос молча, как дерево растёт, и замечал я это всегда врасплох.
— Сёмка, — сказал я. — Твоя прямо под тобой стоит. Опускай тихонько и жди.
Сёмка опустил, замер, и червяк ещё не дошёл до дна, как его повело. Леща он вытащил широкого, в две ладони, золотого на закате. Сёмка сунул два пальца в рот и свистнул так, что с того берега поднялись утки.
— Пе-е-ервый! Мой первый!
— Карасик, под корягу кидай. На локоть правее.
— Дядька Кормчий, там же тень одна!
— Кидай.
Червяк ушёл под воду, а я смотрел, как ближний лещ повернулся, подошёл, встал над ним. Пожевал воду. Подумал.
— Не дёргай. Ждёт… Подсекай!
Карасик подсёк раньше, чем шевельнулся поплавок, и завизжал на всю заводь. По берегу пошёл шепоток, горячий, как угли под золой.
— Он же до поплавка сказал…
— Цыц! Кидай, куда велено!
— Смоляк, твою жердину к лопухам. Ага, вот так. — Я оглядел мелкого из Карасиковых. — А ты, мыловар, смени червя. Твоего она уже обнюхала и обиделась.
— Кто обиделся⁈
— Плотва. Вон стоит, нос воротит.
Мыловар сменил червя и тут же вытащил ту самую плотву. Карасик не выдержал первым. Подобрался ко мне бочком, посопел и спросил в лоб.
— Дядька Кормчий. А ты её видишь, да? Под водой?
— Вижу.
— А как?
— А вот этого я и сам не знаю.
Карасик поглядел на меня, на воду, опять на меня. Видно было, что такой ответ ему нравится больше любого другого. Чудо с объяснением уже не чудо.
Гнус тем временем вёл свою войну. Он подсмотрел, с какого места я вытащил трёх подряд, дождался, пока отойду, и воцарился там со своей удочкой. Сидел долго, важно, поплёвывал на червя. Поплавок его стоял, как вкопанный.
— Место же рыбное! — не выдержал он наконец.
— Место то же.
— Да в чём тогда дело⁈
— Она тебя слышит, — серьёзно сказал Бес. — Подойдёт, послушает и уходит.
Пацаны полегли. Гнус обиделся и ушёл копать червей, раз рыбацкой славы не вышло.
Беса я навёл на щуку сам. Показал, куда кинуть живца, и видел, как она пошла с глубины за ним. Дальше началось светопреставление. Жилка запела, Бес взревел, щука вылетела из воды свечой, и Бес полез за ней прямо в заводь, по колено, по пояс. Рыжий ухватил его сзади за пояс, как жеребца за узду.
— Уйдё-ёт! — ревел Бес.
— Не уйдёт, — сказал Рыжий, упёрся, и вдвоём они выволокли её на отмель.
Щука билась на песке, длиной с руку. Сразу видно, что злая и старая. Бес стоял над ней мокрый по грудь и дышал, как после абордажа. Второй раз за два дня человек искупался, и опять не в бане.
Окунь сел на крючок Рыжему уже в сумерках, с ладонь размером.
— О! — обрадовался Карасик. — Окунь!
— Который? — отозвался Гнус. — Наш или Меньшой?
Народ захихикал.
Я ловил больше всех, и прятать это было уже не от кого. Закидывал туда, где стояла рыба, и вынимал. Закидывал и вынимал. К темноте обе корзины не закрывались, и у корзин настал Сёмкин час. Он достал свою дощечку, пересчитал всё до хвоста и огласил заводь.
