Речной Князь 8 (СИ), стр. 56

Домаш перестал хмуриться и подался вперёд, впиваясь взглядом в белый мел:

— Так… Стянуть обручами нагорячо — это мы враз. Это пудов шесть-семь весу уже даст… А бить-то чем? Деревом по калёному железу?

— А снизу в колоде Векша выберет паз, шире кверху, уже книзу, — я прочертил трапецию в нижней части колоды. — И вот туда мы на железных клиньях вгоним сменный стальной боёк. Плиту калёного уклада. И точно такую же плиту вгоним сверху в дубовый кряж наковальни, врытый на сажень в землю на каменную подушку!

Я отложил мел и посмотрел на кузнеца:

— Скажи мне, Домаш: плиту под боёк да под наковальню твой ряд сумеет проварить без пустот? И вообще правильно я мыслю, или ерунду придумал?

Домаш крякнул, схватил себя за седую бороду, но тут же снова покачал головой:

— Такое сделать мы можем. Сложить крицы стопкой, сварить в горне… Обычную поковку сделаем. Но ежели эта плита будет изо дня в день под водяным колесом бить — её и ручными молотами до самого нутра не пробьёшь. Тут бы сверху чем-то припечатать раза три, с высоты, чтоб шлак брызнул и сталь в единую кость села…

И тут Щукарь стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кружки:

— Копёр! Дурья твоя башка, Домаш, — сваебойный копёр в порту!

Мы все повернулись к нему. Глаза у старого корабела горели мальчишеским огнём:

— Мы ж на новом вымоле сваи в дно били! Тренога стоит в три сажени высотой, через блок канат перекинут, а на канате — дубовая баба с железным копытом, пудов на двадцать пять! Десять мужиков за хвосты дёрнули, подняли под самый блок, клин выбили — она сверху так ухает, что свая на пол-аршина в хрящ уходит и земля под пятками прыгает!

Домаш уставился на Щукаря, приоткрыв рот. Потом медленно повернулся ко мне:

— Батюшка… Ежели прямо под тем копром на берегу яму вырыть, сложить большой земляной горн, подвести с четырёх сторон четверо мехов и раскалить до белого, искристого сварочного жара…

— … а под бабу копра подложить твою самую большую наковальню, выхватить пакет клещами и сбросить на него сверху эту хреновину с трёх саженей! — закончил за него я. — Пять раз подряд сбросишь — там не то что шлак вылетит, там четыре куска в один стальной блин спекутся намертво!

Кузнец медленно выпрямился. Обожжённые руки его легли на стол, и по широкому, изрытому оспой и окалиной лицу расползлась хищная, довольная ухмылка.

— Спекутся, — выдохнул Домаш. — Как есть спекутся, воевода! Ни единого пузыря внутри не останется! Мы тем копром за три дня такие железные лбы для молотов и наковален откуём — сто лет бить будут и не треснут! А как первый водяной молот на запруде запустим — так он уже сам, своей силой, нам любые башки и валы ковать станет!

— Один молот родит десять, — кивнул ему Векша, и в его сухом голосе впервые прорезалось уважение. — Голова у тебя, Кормчий… Не зря люди бают.

— Головы у меня вот сидят, — я обвёл взглядом их пропечённые солнцем, изрезанные морщинами и шрамами лица. — Я без ваших рук и вашей сметки этот молот до белых мух бы на бересте рисовал, да так с картинкой и остался. Так что не прибедняйтесь, мастера. Моё дело — задумку кинуть, а жизнь в неё вы сами вдохнули.

Старики переглянулись, крякнули, пряча в бородах довольные усмешки — доброе слово и матёрому деду душу греет, особенно когда за дело сказано.

А я смотрел на них и думал, что ни капли сейчас не покривил душой. Все последние дни, пока мы шли по реке и готовили Сход, я без конца крутил эти станки в башке, вытаскивая из памяти обрывки школьной науки, старых книг и виденных когда-то механизмов. Помнил общий принцип, понимал, куда должен давить рычаг, но упирался в глухую стену материала. А эти четверо — без всяких учебников, просто на вековом опыте своих мозолистых рук — на коленке решили то, над чем я бился. Каменная постель из кремня, водяная дудка из ларя, портовый копёр вместо парового молота… Без этих талантливых, битых жизнью дедов грош цена была бы всем моим знаниям из будущего.

— То ли ещё будет, — буркнул Щукарь, не без гордости поглядывая на устьевских, будто он сам с утра этот молот выдумал. — Вы погодите радоваться, деды. Это он вам только железо показал. Сейчас он за твоё дерево, Векша, примется — вот там у тебя глаза на лоб и полезут!

Я перешёл на чистый край столешницы и снова взял уголь.

— Теперь второе дело, Векша. Твоё и Михея.

Носатый старшой плотницкого конца сразу подобрался, подавшись грудью к столу.

— На Сходе я сказал, что кругляк с реки больше не гоним, режем брус и корабельную доску. Как вы нынче доску на верфи и на посад даёте? Либо клиньями бревно вдоль колете да топорами тешете, переводя половину доброго леса в щепу, либо два пильщика на козлах тянут пилу-продольницу: один наверху стоит, другой внизу в яме весь день опилки глотает. За день два мужика в мыле распустят три-четыре бревна — и без спины падают.

— Так от дедов заведено, батюшка, — кивнул Векша. — Продольная пила — каторга злая. Никто в яму под опил идти не хочет, глаза выедает и жилы рвёт.

— Больше в яме никто стоять не будет, — я провёл две вертикальные стойки с пазами, а между ними нарисовал прямоугольную раму. — Пилу потянет та же вода. Ставим на втором жёлобе плотины ещё одно колесо. Только на конце его вала кулаков не бьём, а крепим железное колено с пальцем — как ручка у колодезного ворота. От этого пальца наверх, сквозь пол сарая, идёт длинная деревянная тяга — шатун — и крепится к низу деревянной рамы.

Я показал рукой движение вверх-вниз:

— Колесо внизу под полом крутится, железное колено ходит по кругу, а шатун тянет раму в пазах вверх и вниз. Внутри этой рамы натягиваем на клиньях стальное полотно пилы. Вода бежит — рама сама ходит вверх-вниз. Без передыху, хоть день, хоть ночь.

Мельник Михей с Векшей склонились над чертежом так низко, что их бороды почти легли на угольные линии.

— Колено, стало быть, — пробормотал Михей, быстро ухватив суть. — Круглое в прямое переводит. Как у точильного колеса педаль, только наоборот — не нога колесо вертит, а колесо палку дёргает… Это понятно, батюшка.

— Погоди, Михей, — Векша поднял сухую ладонь, и его острый нос нацелился в мой рисунок. — Ходить-то рама будет, спору нет. Пазы мы из сухого ясеня выберем, салом натрём — побежит как миленькая. Только вот беда, Кормчий. Пила на одном месте вверх-вниз прыгает. Значит, на неё надо бревно подавать!

— Надо, — согласился я.

— А кто ж его подавать станет? — Векша посмотрел на меня с хитрым прищуром мастера, нашедшего изъян. — Ежели мужики станут толкать кряж на пилу руками али воротом на глазок — мы все полотна в первый же час переломаем! Потому как пила режет только тогда, когда идёт вниз, своим ходом. А когда колесо толкает раму обратно вверх — зубья должны идти по пустому! Если в этот миг мужик навалится и подаст бревно вперёд — зубья на обратном ходу вцепятся в дерево, заклинят намертво, и твоё водяное колесо вырвет раму с корнем! А ежели слабо давить станут — пила на месте вхолостую воздух греть будет! Тут человек не угодит, батюшка, рука дрогнет!

Домаш с Михеем закивали: крыть было нечем. Тонкую работу плотника старик знал от и до.

— Человек и не угодит, Векша, — я усмехнулся и взял белый мел. — Поэтому мужика к бревну мы не поставим. Бревно на пилу будет двигать сама рама. Шаг за шагом. Ровно в тот миг, когда ей надо.

Я нарисовал перед рамой длинную тележку на деревянных катках, на которой лежало бревно. От носа тележки провёл канат к вороту с большим зубчатым колесом сбоку от рамы.

— Гляди сюда. Сбоку от пильной рамы ставим деревянное колесо с косыми зубьями. На его вал наматывается канат, который тянет сани с бревном. А к самой пильной раме крепим длинный деревянный рычаг с железным крюком на конце, который лежит на этих зубьях. И второй такой же крюк крепим намертво к полу, как защёлку, чтоб колесо назад не крутилось.

Векша замер, перестав дышать. Кажется, он понял раньше, чем я дорисовал.

— Когда рама с пилой летит вниз и режет дерево, — я провёл мелом вниз, — рычаг просто скользит по спинке зуба назад. Колесо стоит мёртво, запертое нижней собачкой, и бревно не шевелится ни на волос. А когда пила прорезала и пошла вверх, на холостой ход, — верхний рычаг поднимается вместе с рамой, упирается железным клювом в зуб и проворачивает колесо ровно на один щелчок! Клац! Вал крутнулся на палец, канат натянулся, и тележка с бревном сама шагнула вперёд ровно на толщину нового пропила — как раз перед тем, как пила снова рухнет вниз.