Речной Князь 8 (СИ), стр. 50

Кормчий вошёл своим обычным быстрым шагом, без золота и бархата, в простом тёмном кафтане и кожаном доспехе, будто не на великий совет явился, а с пристани завернул. За его левым плечом тенью двигался Волк, следом ковылял в прожжённом на груди кафтане сухой носатый старик. А четвёртым в палату шагнул плечистый седой воевода с заветренным лицом.

И по гриднице будто ветром ударило. Кто-то на купеческой половине ахнул, опрокинув пустую чару. Двое гостей вскочили с лавки, вытягивая шеи. По столам, набирая силу, пополз ошарашенный шёпот:

— Гриня… Ей-богу, Гриня!

— Свят-свят, да как же… Сказывали, Глотку взяли, мы чаяли — он на колу давно!

— Какой на колу, гляди — сам идёт, без желез, при поясе! Я ж ему в ту весну на теснине мыто платил!..

Воевода Зелёной Глотки, которым пугали всякого кормщика от Яра до Вологи, спокойно прошёл вдоль верхнего стола, обменялся коротким кивком с князем Давыдом и сел по правую руку от Кормчего. Боярин рядом с Гудимом так и застыл с приоткрытым ртом, забыв про свою спесь. Одно дело — слышать на торгу байки про ночной гром, и совсем другое — видеть своими глазами, как несокрушимая твердыня низовий сидит за столом у вчерашнего ватажника.

Кормчий не сел. Оперся ладонями о край стола, обвёл притихшую палату холодным, тяжёлым взглядом, от которого даже чернобородый поп в красном углу перестал оглаживать бороду, и заговорил без всяких поклонов и присловий:

— Спасибо, что съехались. Времени до большой воды осталось в обрез, поэтому скажу прямо. Сперва о том, с чем мы к этому столу пришли. Первое — Глотка взята. Взята за одну ночь, и за всю ночь там не легла в землю ни одна душа. Воевода Гриня и все полторы сотни его ратников живы, целы и отныне держат теснину со мной в одном ряду.

По палате прокатился выдох, но Кормчий не дал ему разрастись в шум — рубанул ладонью воздух:

— И главное по Глотке. Мыта там больше нет. Ни для устьевских, ни для верхних, ни для нижних. Честный купец проходит теснину даром — записали в бересту, провели по вешкам, и плыви с богом. Мыт он платит только в Устье.

Что тут сделалось на купеческих лавках — Гудим аж бороду в кулак сгрёб. Торговые люди повскакивали с мест, будто под ними доски загорелись. Заорали через столы, захлопали ладонями по дубу:

— Отменил! Вчистую отменил, братцы!

— Слышь, Фома, это ж соль с низовий на треть дешевле встанет! На треть, говорю!..

— Да не соль — хлеб! Хлеб по большой воде без поборов пойдёт!

Даже боярин слева от Гудима подался вперёд, и глаза у него заблестели сальным, жадным блеском человека, которому в руки само прыгнуло дармовое серебро.

— И это ещё полдела, — не повышая голоса, бросил в этот гвалт Кормчий. Передние услышали, зашикали на задних, и палата снова натянулась, как канат на вороте. — Наверху, за Твердцой, на бывшей Вепревой меже, мы заложили Новый Волок. Настоящую катковую дорогу с воротами и санями, по которой гружёная лодья переваливает водораздел целиком, за два дня, не разгружая трюма. Лесные вильцы замирены и сами рубят ту просеку за моё серебро, а стережёт её воевода Гостомысл. Скоро уже волок заработает в полную силу. Старая удавка князя Изяслава нам больше не указ — река открыта насквозь, от полуночных вод до самой Вологи!

На один долгий вздох под сводами стало тихо — люди в уме складывали две эти вести вместе. А когда сложили, палата взревела так, что задрожали слюдяные оконницы и пламя на свечах в углу легло набок. Такого куша эта земля не видывала отродясь: вся река, сотни вёрст воды, без единой мытной цепи снизу и без грабительского волока сверху! Толстый князь Борис за верхним столом сиял красной рожей и важно кивал соседям, ровно это он сам ночами чертил катки на холмах. Старосты толкали друг друга локтями, Гудим сам не удержался — грохнул лапищей по столу, смекая, сколько теперь тёса и плотов пойдёт на верхнюю стройку.

Все в палате уже делили барыши. Все уже видели себя богачами. Один Кормчий не улыбался. Гудим глянул на него сквозь общий ор — и гухать перестал. Вожак стоял у стола, спокойно пережидая чужую радость, и лицо у него было жёсткое, как кованый наносник. Так на плоту смотрит вперёд кормщик, когда позади мужики радуются тихому плёсу, а он один уже слышит за поворотом рёв камней на пороге.

Кормчий медленно поднял руку. Гул оседал неохотно, захлёбываясь последними весёлыми выкриками на дальних скамьях. Когда стихло до шёпота, Ярослав посмотрел вдоль всего стола — от княжьих шапок до мужицких бород — и уронил в тишину:

— А теперь слушайте то, ради чего я вас всех сюда позвал. Радоваться будете после. Скоро мой флот уходит вниз. На Стрелку. Жечь Холопий торг.

На один вздох в палате стало так тихо, что Гудим услышал, как потрескивает воск на свечах у дальней стены.

А потом её прорвало.

— Хо-ло-пий⁈ — купец первой руки в заморском сукне вскочил, зацепив брюхом столешницу, и посуда поехала. — Ты в уме ли, Кормчий⁈ Там ханский торг! Там тамгачи сидит, у него тамга ханская, грамота ханская!

— Ярлык там! — орали уже с трёх лавок разом. — Ярлык, печать! То не князь-сосед, то Орда!

— Степь тронешь — степь ответит!..

Сосед-боярин поднялся во весь свой невеликий рост, и голос его с петушиного взвизга сорвался в сипение.

— Сто лет!.. — он тряс перстами над головой, будто сушил их. — Сто лет наша земля с тем торгом бок о бок жила! Платили — и жили! Деды платили, отцы платили! Худо ли, бедно — избы стоят, церкви стоят! А ты нам что несёшь? Ты нам войну в дом несёшь, вот что!

Купеческая половина гудела, как потревоженная борть. Судимир стучал посохом в пол, но стук тонул. Гудим косился на Кормчего — а тот сидел неподвижно и слушал, и даже вроде бы со вниманием, как знакомую песню, ожидая знакомого куплета.

Куплет не заставил себя ждать.

— Дозволь слово, посадник! — через гвалт полез немолодой гость с седой окладистой бородой, из тех, что по осени скупали соль с низовий. — Мужи честные! Беда ещё поправимая! Крепость взята — ну, взята. С ханом завсегда договориться можно, хан торговый человек! Снарядить гонца, повиниться, дары собрать всем миром. Мол, не по злому умыслу, лихой человек самовольно… — он запнулся, сообразив, при ком говорит, но жадность пересилила. — Откупимся! Серебром откупимся, завсегда откупались!

Что случилось дальше, Гудим увидел вблизи, потому что случилось оно через стол от него.

Смолокур из Ольховки, молчавший весь сход, вдруг встал. Молча перенёс ногу через лавку и пошёл на купца прямо через стол, по мискам.

— Повиниться? — спросил он негромко. — Дары, говоришь, собрать?

— Ты чего, ты чего… — купец попятился.

— У меня свояка дочь позапрошлым летом с ягодника взяли. Пятнадцатый год девке шёл, — смолокур говорил ровно и шёл ровно, и от этой ровности у Гудима зашевелилось под рубахой. — Ловцы взяли, низовые. Туда свезли, на Стрелку твою. Это чем же мне повиниться, мил человек? Что девка у болота ягоду брала?

Он уже сгребал гостя за грудки, и лавки с обеих сторон вставали — где за купца, где за смолокура, и чей-то кулак уже влип в чью-то скулу. Гудим вздохнул, перегнулся через стол и снял смолокура с купца. Подержал в воздухе брыкающегося мужика и поставил на место, на лавку.

— Остынь, — гухнул он. — Не того мнёшь.

— Уряд забыли⁈ — Судимира посох наконец пробил шум. Посадник был бел лицом. — Сказано было — за лай выведем! Невзирая!

— И верно, выведи его, посадник! — купец оправлял разодранный ворот трясущимися руками. — Смерд на торгового человека руку поднял!..

— На тебя не руку поднять надо, — отозвались из старостиного ряда, и там недобро засмеялись.

Палата раскололась, Гудим это видел теперь ясно, как трещину во льду. По одну сторону трещины сидели те, кто с того торга кормился или торговал мимо него, зажмурясь. По другую — те, у кого с того торга брали. Брали из их деревень, с их ягодников, с их лодок. И трещина эта шла вовсе не там, где сукно встречалось с овчиной.