Речной Князь 8 (СИ), стр. 48
— Считал, — согласился Молчун. И, помедлив, добавил то, что добавлять было, пожалуй, лишнее, но смолчать не вышло: — Ты за короткий срок взял столько, сколько иные за жизнь не берут. Такие быстро горят, Кормчий, я насмотрелся. А город остаётся. Я город берёг.
— От меня?
— От любого, кто громче города.
Здоровяк у двери шевельнулся, но Кормчий чуть повёл рукой, и тот затих. Сам он смотрел на Молчуна с любопытством, какого Молчун в свой адрес не видал давно, и неожиданно кивнул.
— Годный ответ. За него и пришёл, — он отодвинул бересты в сторону, освобождая середину стола, словно собирался выкладывать товар. — Теперь слушай меня, сторож. Я не пожар, я строюсь, и строюсь надолго. А у всякой большой стройки есть враг похуже войны. Предатели, шпионы, крысы и прочая шваль. Мне надо знать всё наперёд. Что Изяслав удумал раньше, чем он сам додумает. Какой князь куда гонца шлёт. Кто в моих городах чужим ухом сидит, кто на низах силу копит. Вся река, из конца в конец, и не вчерашняя, а завтрашняя. Такой службы на реке не держал никто. Я её завожу. И ставлю над ней тебя.
Молчун ждал чего угодно, только не этого, и всё же удивление своё придержал, потому что в голове уже, помимо воли, завертелось ремесло. Вопросы посыпались сами, старые, вечные, те, что он задал бы любому прежде, чем взять дело в руки.
— Вся река, — повторил он. — Это не город, Кормчий. Город я держу своими людьми, их у меня десятка четыре прикормленных. А река… На Яру свои глаза нужны, на Глотке свои, на волоке, в верховьях при князьях. Людей где брать? Чужих нанимать — чужие продают.
— Своих растить. Начнёшь с тех, кто есть, а потом наберёшь ещё. И серебро будет, своё, отдельное, не из торговой казны, чтоб ни один писарь его не считал.
— Допустим. А сноситься как? Ты нынче здесь, завтра на Глотке, послезавтра тебя вовсе на реке нет. Весть, которая едет к хозяину месяц, не весть, а поминальная грамотка.
— А ты не вози мне вести, — сказал Кормчий спокойно. — Ты вози мне выводы. Да и те не все.
Вот тут Молчун замолчал по-настоящему и переспросил медленно, потому что услышал главное:
— Не все?
— Не все. Сам посуди: стану я с каждой крысой разбираться, у меня никакой жизни не хватит, да и голова у меня одна, на войну и то мало, — Кормчий подался вперёд, и свеча осветила его лицо снизу. — Служба твоя, рука твоя. Перекупить человечка, отвадить, взять тихо, услать, стравить с кем надо, это всё ты решаешь сам, своим умом, мне про то знать не обязательно. Ко мне идёт только главное: князья, попы, чужие послы, измена в городах. То, что выше твоей руки. Остальное — твоя рука и есть.
— Широко даёшь, — проговорил Молчун. — А спрашивать как станешь? Рука-то, бывает, промахивается. Возьму не того, или не возьму того, кого следовало.
— За промах не спрошу, промахи у всякого бывают, кто работает. Спрошу за одно, — Кормчий поднял палец. — За кривду. Мне врать нельзя, Молчун. Ни в большом, ни в малом, ни для моего же блага. Соврёшь раз, и вся твоя служба для меня протухнет, потому что проверять тебя мне некем, ты сам понимаешь, что ты на реке один такой. Правда, вся, всегда. Это и есть цена.
Молчун сидел, глядя на разложенные стопы, и чувствовал престранную вещь. Шёл он нынче с пристани домой помирать. Готовился торговаться за голову, трезво оценивая товар, и вот голова оказалась никому не нужна, а торговался он о жалованье для людей, которых ещё не нанял, о гонцах, о тайной казне, о пределах руки. Торговался со вкусом, въедливо, как не торговался лет десять. Он поймал себя на этом и невесело усмехнулся.
— Что? — спросил Кормчий.
— Да вот, примеряюсь спросить, что будет, коли откажусь. А спрашивать поздно, — Молчун развёл руками над своим коробом. — Отказываются до торга, Кормчий. А я, старый дурень, уже условия выговариваю.
— То-то и оно, — Кормчий поднялся, и бересты остались лежать, как лежали, ни один лист не сдвинулся. — Утром большой совет. Сиди там, как сидел всегда, молчи, как умеешь. После совета останешься, договорим про людей и про серебро… Да, последнее. Нелюбу своему жалованья накинь. Мой Гнус его во дворе всю дорогу заговаривает, а тот до сих пор ни слова не ответил. Этакое терпение дорогого стоит, я на реке таких молчунов знаю ровно одного, и тот нынче ко мне на службу встал.
Они ушли, как пришли. Со двора напоследок долетело обиженное, что вот, мол, у людей в этом доме поговорить не с кем, одни сычи, потом стукнула калитка, и остался только дальний гул гуляющего города.
Молчун снял нагар со свечей, сел и долго смотрел на свой короб, на реку, разобранную по косточкам, которой с нынешнего вечера предстояло срастись в нечто такое, чему он не знал имени. Пожар, думал он. Временщик. А ведь он, старый сыскной лис, за весь вечер так и не понял, в какой миг его взяли.
Впервые за много лет завтрашний день был ему интересен.
Глава 21
Рубаха была новая, из сундука, и ворот у неё стоял колом. Гудим подёргал его пальцем, высвобождая старый шрам от верёвки, вздохнул всей грудью и велел себе терпеть. Куприяна он оставил на струге стеречь мешки. Сам пришёл на площадь перед посадничьими палатами загодя, по сплавщицкой привычке быть у запани раньше леса, и теперь стоял, не зная, куда девать руки.
Народу к палатам прибывало, как воды в разлив. У коновязей жались люди, каких Гудим на этой площади отродясь не видал: старосты с верховий в чистых овчинах, смолокуры с руками в вечной черноте, старшие кузнецы устьевского ряда, у которых окалина въелась в кожу до самой смерти. Все держались кучкой, как брёвна в плоту, и все одинаково поглядывали на высокое крыльцо.
— Гудим! Эка тебя отмыли, с берега не признать.
К нему проталкивался сухонький Овсей, староста рыбацкой деревни, что сидела на Молгве ниже его заставы. Гудим сгрёб его лапой за плечо, бережно.
— И тебя, гляжу, грамоткой выдернули.
— Выдернули, — Овсей огладил бороду, и в бороде пряталась усмешка. — Я теперь, брат, человек, как это Кормчий говорил, а заводской, во как. У меня под деревней печи кладут, руду болотную жечь. Мне четырнадцать работников сам Кормчий с суда прислал, те самые, что в чёрное рядились. Копают, родимые, так копают, что любо глядеть. Грехи, вишь, у них тяжёлые, глина легче.
— А внук твой?
— Нечайка-то? Нечайка при верфи, кораблики свои пускает, — старик покрутил головой. — Ты вот скажи мне лучше, зачем нас сюда созвали. Палаты посадничьи. Тут князья рядят. Нам-то с тобой куда, смола да рыба.
Гудим пожал плечищами. Он и сам всю дорогу вертел эту думку так и этак, как бревно с гнильцой, и ответа не нашарил. Грамотка была короткая. Кормчий зовёт на Великий Сход всех своих береговых людей, заставных в первую голову.
Поодаль гулко, как в бочку, рассмеялся кто-то огромный. Гудим повернулся на звук и увидел чернющую бороду во всю грудь, а над бородой круглые весёлые глаза. Поп с верхового погоста, про которого по реке рассказывали, будто он на чёрный флот с крестным ходом выходил, стоял среди старост и что-то травил, размахивая ручищей. Старосты ржали в кулаки.
А ближе к крыльцу, у самой коновязи, мялся парнишка лет четырнадцати в броне с чужого плеча. Добрая была броня, старой работы, только висела она на нём, как хомут на жеребёнке. Парнишка держал пустую руку на поясе, где положено быть оужию, и старательно смотрел поверх голов.
— Это чей же такой? — спросил Гудим.
— Князь, — шепнул Овсей со вкусом. — Истинный крест, князь. Вячко с Каменного ручья, Судислава покойного племяш. Один приехал, без пестуна. Бояре-то вона, рыла воротят, мелковат им князь. А куда ему деваться, к кому прибиться, он и стоит.
Гудим посопел. Потом протолкался к коновязи, стянул шапку и поклонился парнишке в пояс.
— Здрав будь, княже. Квасу хочешь? У Овсея добрый, на смородинном листу.
Парнишка вскинулся, захлопал глазами и покраснел до ушей. Овсей плеснул ему в кружку квасу из бурдюка, и парень кружку взял, и держал он её твёрдо, по-мужицки.
