Речной Князь 8 (СИ), стр. 29

А вся лавина бегущих на полном скаку влетела в речные ворота. И там из темноты навстречу им поднялся Волк.

Невод взметнулся поперёк воротного проёма от столба до столба. Первые двадцать человек врезались в него с разбегу, как слепые осетры в мотню, запутались руками и шеломами в крепкой пеньковой ячее и с грохотом повалились на брёвна взвоза, увлекая за собой тех, кто напирал сзади. В воротах мгновенно выросла барахтающаяся, орущая куча-мала.

И тут же справа, из-за угла амбаров, выскочили люди Бурилома и Гостомысла.

Широкие мётные сети со свистом разворачивались в воздухе и падали на свалку сверху — одна, вторая, пятая, десятая! Черепа в чёрном молча, деловито работали по краям этой гигантской кучи, выдёргивая из общей каши крайних, заламывали руки за спину, стягивали запястья сыромятными петлями, и оттаскивали в сторону, к стене, освобождая место для следующих. Кто пытался лягаться или тянуться к засапожному ножу — получал рассчитанный удар обухом по шелому или древком под рёбра, ровно настолько, чтобы выбить дурь, но оставить кости целыми.

Шла большая, страшная в своей беззвучной слаженности ночная путина, и богатый улов в ней бился, кашлял и затихал вдоль стен.

Я поднял руку, сжимая кулак.

По флангам одна за другой, захлёбываясь последними плевками золотых искр, начали гаснуть и затихать Верещалки.

И над взятой крепостью повисла звенящая в оглушённых ушах тишина. В этой тишине было слышно только, как надрывно кашляют связанные у стен, как тонко, по-детски всхлипывает под сетью какой-то совсем зелёный ратник да потрескивает, догорая в железной скобе факел.

Посреди широкого двора, среди груд брошенных щитов, оброненных шапок и растоптанных копий, стояли в кольце восемь человек.

А перед ними стоял седой, закопчённый старик и смотрел через пустой двор прямо на меня.

Я стянул с подбородка мокрую, пропахшую гарью тряпицу, открывая лицо, и неспешно пошёл к нему.

Глава 13

Голова у Гнуса звенела, как пустой котёл, по которому стукнули поварёшкой.

Он стоял у речных ворот, привалившись плечом к столбу, и смотрел на двор. Верещалки догорели, дым осел, и в крепости настала такая тишина, что от неё хотелось сглотнуть. Вдоль стен, рядами, как снопы на току, лежали связанные. Полторы сотни мужиков в добром железе, целёхоньких до единого, только мокрых от слёз и соплей. Они кашляли, ворочались, таращились из-под сетей, и в красных глазах у них плескалось что-то такое, от чего Гнус первый раз за ночь отвёл взгляд.

Руки у него мелко дрожали. Это было привычное, отходное, после всякого дела так. Непривычным было другое. Ему не хотелось шутить. За всю ночь, за дозоры, за дым он отпустил, почитай, ни одной шутки, а теперь, когда всё кончилось, они и вовсе куда-то запропали. Он поискал в себе хоть завалящую, про улов, про сети, про то, что рыбка нынче пошла кольчужная. Шутка не шла. Двор был слишком тихий.

И думалось в этой тишине тоже непривычное.

А дальше-то что, думал Гнус, оглядывая ряды вдоль стен. Вот они, лежат. Жрать им дай, стеречь их поставь, а потом? С Глебовой гридью тогда просто вышло. Глеба народ сам на плаху свёл, деваться сироткам было некуда, целовали крест да шли к ним, и служат ведь, не жалуются. А у этих князья живые. Вон, за рекой сидят, на ларях, целёхонькие. И хан у них где-то в соседях, и на стрелке им каждый торг родня. Этих на какой крючок брать? Отпусти — завтра же против встанут, не по злобе, так по приказу. Держи — это ж полторы сотни ртов и две сотни глаз, за ними своих сторожей не напасёшься. Гнус перебирал так и этак, как перебирают снасть с гнилью, и всё у него расползалось в пальцах.

Ладно, решил он наконец. Не моего ума узел. Сейчас Кормчий говорить начнёт.

Вот это Гнус знал твёрдо и даже заранее устроился поудобнее, как устраивался всякий раз. Говорить Кормчий умел так, что заслушаешься. Гнус своими глазами видел, как он попа с крестом осадил, как князя Изяслава при двух сотнях мечей в собачью конуру словами уложил, как лесных дикарей взял глоткой да грозой. Сейчас начнётся, думал Гнус с удовольствием. Сейчас он этому седому разложит, что к чему, про реку вольную, про мыт, про то, куда ихним князьям дорога. Болтовни на полночи, зато к утру старик будет наш. Он всегда так делает.

Кормчий пошёл через двор.

Шёл он от строя неспешно, через всё поле ночной путины, мимо связанных рядов, мимо брошенных щитов, и двор провожал его глазами, обе стороны разом. Гнус тоже смотрел. По походке он знал Ярика, как знают своего кормщика по скрипу потеси, и походка была обычная, хозяйская. Сейчас остановится в пяти шагах, помолчит для весу, подумал Гнус. И начнёт.

Кормчий на ходу сдёрнул с лица мокрую тряпку и бросил её в грязь.

В левой руке у него был щит. В правой топор. И вот тут он сделал то, чего Гнус не понял вовсе. Кормчий развёл руки в стороны. Широко, во весь мах, топором в одну сторону, щитом в другую, грудью нараспашку на восьмерых мужиков с железом, как мать навстречу детям. Белый череп на его роже глядел на Гриню пустыми глазницами, и шёл он так, раскрытый, доступный любому копью.

Да что ж ты творишь, похолодел Гнус и оттолкнулся от столба.

И Кормчий запел.

Он ударил песню во всю глотку, во всю грудь, так, что в небе с испугу заорали галки, и звенящая крепость наполнилась его голосом до краёв.

Ой, не жди меня, мать родимая,

в чистом поле легла кость рубимая.

Ты не стой, не гляди с околицы,

за меня водичка помолится!

Гнуса как в прорубь макнули.

Он знал эту песню. Он пел её сам, той ночью, на горящем струге, задрав голову к чёрному небу, когда вокруг свистело и некуда было деваться, кроме как петь. Она была смертная, бродницкая, её тянут перед тем делом, с которого не возвращаются, и у Гнуса она навсегда теперь пахла смолой, палёной паклей и ледяной водой. Её не поют стоя на ногах посреди взятой крепости. Её не поют, победив. Так не делает никто, нигде, никогда.

Губы у Гнуса шевелились.

Он поймал себя на этом с третьей строки. Стоял, вцепившись в столб, и шептал слова следом, сам того не зная, потому что тело помнило их лучше головы. А Кормчий шёл и пел один, и весь двор, полторы сотни связанных, восьмеро с железом, седой воевода, чёрные черепа вдоль стен, все окаменели, как окаменел Гнус. Люди ждали чего угодно. Торга. Угроз. Милости. Топора, наконец. Песню не ждал никто.

На втором куплете Гнус услышал собственный голос.

Обвенчала меня сталь калёная,

постелила постель вода тёмная.

Вместо свечек зори закатные,

Вместо молитв ветра перекатные.

Он не решал вступать. Оно само вступило, из груди, в голос, и рядом тут же лёг второй, хриплый голос Беса, как лёг тогда, под Устьем, между стрел. Бес стоял в десяти шагах, и Гнус, не оборачиваясь, знал, какое у него сейчас лицо под черепом. Такое же, как с той ночи.

А на третьем куплете поднялась вся крепость.

Кому чёрная ночь, кому красная,

эх, гори-полыхай, свеча ясная!

Разливайся, смола, да пожарами,

заплатили мы смертью за старое!

Глотки грянули из-под мокрых тряпок, страшно, в один мах, и снизу под всеми голосами пошёл гулом бас Рыжего, как подо льдом большая вода. Пели черепа у проломов. Пели черепа у сетей. Пел, выпрямившись во весь рост, седой Гостомысл, и его борода тряслась над нарисованными зубами. Связанные вдоль стен лежали, не дыша. Гнус видел, как у ближнего, молодого, со слипшимися волосами, ходит горло. Парень слушал песню, словно приговор.

И на четвёртом куплете, на самом разгуле, случилось то, от чего у Гнуса сперва дёрнулся в глотке смешок, а потом умер, не родившись.

Так гуляй, душа, покуда не продана,

напоим допьяна чёрна ворона!

Из щели амбара, из чёрной продухи под кровлей, где хоронился кто-то из крепостных, сипло со страху, подтянул чужой голос.

Свой подтянул. Здешний. Их мужик, спрятавшийся от нечисти за брёвнами, не выдержал и запел с нечистью её смертную песню, потому что знал её, потому что она была и его тоже, одна на всю реку. Гнус стоял, держался за столб и чувствовал, как по хребту, от загривка до пояса, продирает мороз. Крепость пала не тогда, когда внесло ворота, понял он. Вот сейчас пала.