Речной Князь 8 (СИ), стр. 27
— ЗАРЯЖА-АЙ!!! — заорал я сквозь колокольный звон в черепе.
Расчёты кинулись к стволам прежде, чем осела гарь. Они работали как черти в пекле, только зубы светились в копоти.
— Вода! — Кила с размаху вогнал мокрый овчинный банник в горячее, курящееся нутро ствола. Зашипело, плюнуло паром в лицо.
— Порох! — Сверчок метнулся ужом, вкладывая холщовый мешок в руки Ореху.
— Забивай! — Пенёк и Тишка, крякнув, в два удара дослали заряд прибойниками до самого дна, аж загудело.
— Кати ядро! Пыж! Накат!
А я уже не глядел на пушкарей, я слушал пролом. Сквозь оседующую пыль и грохот во дворе снова рождался порядок. Там ревел чей-то трубный, хозяйский бас, лязгало железо, сшибались щиты — в чёрной дыре ворот спешно, в три ряда, вырастала живая стальная пробка. Примерно пол сотни злых мужиков с копьями наперевес.
Стройтесь, думал я, скалясь под стать своей краске на щеках. Стройтесь плотнее, мать вашу. Всё равно не по вам.
Пушки с глухим стуком встали на место. Крень вбил клин одним ударом кулака, ловя угол.
— Третий готов!
— Четвёртый готов!
— По частоколу! Левей пролома! — я взмахнул рукой. — БЕ-ЕЙ!!!
Второй залп я встретил с разинутым ртом, но по перепонкам всё равно полоснуло, как бритвой. Два куска камня с коротким, захлебнувшимся воем прошибли воздух и вломились в бревенчатую стену. Сосновый тын лопнул, как гнилой плетень. Брёвна вывернуло из вала с корнем, швырнуло внутрь двора прямо на головы тем, кто жался к стене, и в укреплениях зияла уже вторая рваная дыра.
В одну щель штурмующие давят сами себя. В две — входят, как вода в пробоину.
— Тряпки на морды! Сети готовь! — рявкнул Волк слева, натягивая пропитанную водой холстину до самых глаз, так что сверху остались только белые глазницы черепа. — Пехота! За мной!
— ПОШЛА-А-А! — подхватил Бурилом справа.
И подкова сорвалась с места.
Две сотни человек в чёрном вымахнули из ольховника и двумя стремительными потоками потекли мимо дымящихся пушек, огибая их по флангам. Ни боевого клича, ни вопля. Только слитный гул сапог по вырубке, хриплое дыхание сквозь мокрую ткань, да тихий рык бодрящих себя бойцов. Рядом со мной вприпрыжку, широко размахивая топором, нёсся Бес, дальше мелькали широкие плечи Рыжего, следом, не отставая ни на шаг, летел старый Гостомысл, и седая борода его развевалась поверх нарисованных зубов.
За десять ударов сердца мы проглотили вырубку и с разбегу влипли в бревенчатую стену по обе стороны от проломов — мёртвая зона, где со стены не достать ни стрелой, ни камнем.
Из пробитых ворот несло гарью и чужим страхом. Там, внутри, в пяти шагах от меня, топталась в темноте их дружина, ощетинившись рогатинами, и кто-то молодой, срывающийся на визг, кричал: «Держать! Сейчас полезут! Коли их в проходе!»
Хрен мы к вам полезем, подумал я, одним движением срывая клапан на левой груди и отщёлкивая крышку «драконьего зуба» у горла.
— Дымные! — скомандовал я вполголоса, но вдоль стены услышали все. — Во двор! Кидай!
Руки рванули ремешки. Глиняные горшки ткнулись фитилями в багровые угольки костяных трубок. По шеренге пробежало змеиное шипение — будто за стеной проснулся клубок гадюк.
— Бросай!
Горшки полетели навесом, через заострённые верхушки частокола, веером, густо, как яблоки из опрокинутого воза. Глухо застучало по утоптанной земле двора, по крышам клетей, по чьим-то щитам.
— Что за… — выдохнул кто-то за стеной. — Горшки⁈ Они в нас горшками…
И тут горшки задышали.
Густой, жирный, жёлто-бурый чад ударил из дыр одновременно. Тяжёлый от смолы и сала, он падал под ноги, заливал двор по пояс, по грудь, расползался удушливым болотом, в котором тонули и люди, и постройки.
Через три вздоха железный строй за воротами сломался.
Сначала захлебнулся на полуслове тот молодой крикун. Потом лязгнуло обронённое железо. А через мгновение весь невидимый двор зашёлся в одном надрывном кашле. Враги хрипели, давились серным смрадом, блевали, матерились вслепую, натыкаясь друг на друга в ядовитом тумане.
— Сети к проломам! — скомандовал я.
Из жёлтого облака в воротах начали вываливаться первые. Ослепшие, с залитыми слезами и соплями лицами, они бросали копья и бежали из этого ада куда глаза глядят, на чистый воздух — прямо к нам в лапы.
На вылетающих из дыма ратников падала сеть, путала ноги, валила мордой в траву. Короткий удар древком под колено, рывок в сторону и вот он уже лежит в сторонке, спелёнутый, как кукла, а сеть взлетает снова. Одного, третьего, пятого! Рыжий просто брал выбегающих за шиворот одной рукой и кидал через бедро в руки вяжущим.
А внутри двора тем временем дозревали остальные. О каком-то строе там уже не шло и речи — стенка пыталась пятиться от ворот вглубь, к колодцу и конюшням, но жёлтое варево ползло за ними быстрее. Люди падали на четвереньки, ползли вслепую, бились лбами о стены срубов, хватали ртом воздух у самой земли, где дым был ещё гуще. Драться они уже не могли.
Бес рядом со мной переминался с ноги на ногу, косясь на меня сквозь прорези своей маски:
— Кормчий, ну? Спеклись уже, гляди! Пора вынимать, пока совсем не задохлись!
Я посчитал про себя до десяти. Дым лёг плотным ковром по самую грудь. В самый раз.
Я отпустил Бесово плечо, перехватил топор обухом вперёд и махнул рукой:
— ВОЛКИ! ПОШЛИ-И-И!!!
И толпа раскрашенных под смерть черепов без единого звука нырнула в жёлтую мглу.
Внутри стоял кромешный, вонючий туман. Даже сквозь мокрую, пропитанную тряпицу в горле запершило, а глаза защипало. Под ногами катались брошенные копья. Из жёлтой мути прямо на меня вывалилась широкая тень в кольчуге — ратник шёл на ощупь, вытянув руки перед собой, как слепой, и надрывно кашлял. Он даже не успел понять, что перед ним враг, только дёрнулся от белой хари черепа, всплывшей перед самым его носом.
— Справа! — коротко выдохнул я.
Шумила и Рыжий, шедшие за моим плечом, взмахнули руками. Кусок сети взлетел в дыму серой паутиной и накрыл ратника вместе с тремя другими, которые ползали на коленях у разбитой телеги. Рыжий дёрнул нижнюю тетиву на себя, подсекая им ноги, и все четверо с грохотом рухнули в одну кучу, путаясь в ячеях, как лещи в мотне.
На них тут же, как вороньё, упали трое наших. Возня, треск затягиваемых сыромятных ремней.
По всему двору шла эта странная, тихая, страшная работа.
Слева, у пролома в частоколе, люди Волка развернули длинный крыльевой бредень во всю ширину проулка и просто шли вперёд стенкой, сгребая в сеть всех, кто попадался на пути. Кто пытался махать железом наугад — получал древком по рукам или обухом по шелому, так, чтобы в голове зазвенело, и тут же уходил под сетку.
Справа Гостомысл со своими твердецкими, которые ещё утром косились на наши сети как на бабью блажь, теперь входили во вкус. Я видел сквозь разрывы дыма, как сам старый воевода ловко подбил ногой задыхающегося десятника, наступил ему сапогом на хребет и деловито протянул руку назад:
— Вязку давай! Живей, покуда тёплый!
Возле колодца в дыму сбилась кучка самых упрямых — человек десять, спина к спине. Среди них был командир, который стоял на одном колене, закрывая лицо локтем, а другой рукой слепо рубил топором воздух перед собой, хрипя сквозь кашель:
— Ко мне!.. Дружина, ко мне!.. Не сдавай!..
К ним никто не полез на рожон. Бес с Гнусом переглянулись, подскочили с двух сторон и просто закатили им прямо под ноги ещё два свежих дымных горшка. Чад у колодца стал таким густым, что в нём погасла бы и свеча. Через пять вздохов оттуда донёсся стук оружия, и люди Бурилома накрыли всю кучу, спеленав князя вместе с его телохранителями в один общий куль.
Меньше чем за сотню вздохов всё у тыльных ворот было кончено. Бойцы Глотки лежали вдоль стен и у срубов, связанные, и живые до последнего человека, и смотрели ошалевшими, красными от слёз глазами на безмолвных чертей с черепами вместо лиц.
Я стянул с подбородка мокрую тряпку на миг, сплюнул горькую от дыма слюну и шагнул из жёлтого чада на чистое.
