Речной Князь 8 (СИ), стр. 22

Лагерь лёг без огня. Про то было сказано ещё в Хлынове, но Гостомысл всё ждал, что хоть кто-то потянется к кресалу, на его памяти без каши войско начинало роптать к первой же ночи. Никто не потянулся. Пушки закатили под сосны, накрыли вощёными полстями, щиты дороги сложили стопами по краю стоянки. Лесные Кряжа растворились в сумерках по двое, без слов, только слеги качнулись над вереском.

Ужинали из сухарок. Гостомысл развязал свой мешок за спиной, вынул копчёную рыбину, сухари, и рыбина эта пахла так, что у него свело скулы. Рядом Шумила грыз свою и мычал от удовольствия.

— Это где ж так коптят, — шёпотом спросил он соседа-хлыновца.

— У нас коптят. Кормчий коптильню сложил, холодным дымом. Месяц лежит, не портится.

— Месяц, — Шумила покачал головой. — А мы на Меже, бывало, толокно с водицей… Слышь, а мешок этот заплечный тоже он удумал?

— Мешок Гнусова придумка, — хлыновец хмыкнул. — Он у нас до жратвы самый умный.

Говорили вполголоса, вся грива гудела таким тоном, как улей на ночь. Темнота встала быстро, по-болотному. Мшара вокруг гривы исчезла, осталась только чернота, и в черноте что-то вздыхало, булькало, жило своей жизнью.

Гостомысл спать не мог. Старость брала своё, кости гудели, он поднялся и пошёл вдоль стоянки к краю гривы размять ноги. Там, у последней сосны, он и увидел Кормчего.

Парень стоял лицом к черноте. Стоял неподвижно, опустив руки, чуть склонив голову набок, как стоит человек, который слушает дальний разговор. Гостомысл замер. Слушать там было нечего, одна ночь на сто вёрст. А парень слушал, и по спине его было видно, что он слышит.

— Не спится, воевода? — спросил Кормчий, не оборачиваясь.

Старик подошёл, встал рядом. Помолчали.

— Я тебя в Хлынове спросил, скольких ты готов потерять, — сказал Гостомысл наконец. — Ты ответил, что никого. Я тогда подумал, молодой, хвастает. Теперь день на твоё войско поглядел и спрошу иначе. Это как же так воевать надо, чтоб никого?

— Долго, — отозвался парень. — Долго и скучно, воевода. Сбрую кроить. Пушкарей учить. Четыре дня болотом ползти, когда душа просит напрямки. Вся хитрость в том, чтобы самое страшное случилось с ними ещё дома. На учёбе, на пробах, под присмотром. Тогда на войне им остаётся только работа.

— Работа, — повторил старик. Слово было чудное, не воинское. — А стены? Стены, парень, завсегда кровью берут. Я брал, я знаю.

— Стены берут кровью, когда кроме крови платить нечем, — Кормчий повернул к нему голову. В темноте глаз было не разглядеть. — А у меня есть чем. Гром есть, дым есть, страх есть. Этого добра не жалко. Вот Сверчка мне жалко. Его три месяца растить до настоящего пушкаря, а убить можно за один дурной час. Дурных часов я и не допускаю, на том вся работа и стоит.

Гостомысл пожевал губами. Хотел сказать, что на войне не бывает без дурного часа, что весь опыт его в этом убеждал. Не сказал. Он поглядел на чёрную мшару, которую слушал этот парень, и спросил про другое.

— А там чего? Слушаешь чего там?

— Воду, — просто ответил Кормчий. — Вода нынче тихая. Это хорошо, воевода. Иди спать, завтра день длинный.

Гостомысл пошёл назад, к своим, лёг в вереск под плащ. Над гривой стояли крупные звёзды, мошка звенела своё, под боком посапывал Шумила. Воду он слушает, подумал старик. В ста верстах от воды, посреди ночи, воду. Он перекрестился под плащом, скупо, у самой груди, и неожиданно для себя понял, что страха в нём нет.

Он был спокоен. Впервые перед боем он был спокоен, как дитя у печки.

Мшара вздыхала в темноте. Грива спала.

* * *

Остальные дни слились для Гостомысла в один долгий день. Щиты ложились, щиты поднимались, дорога ползла. Тело привыкло, втянулось, на вторые сутки старик уже сам покрикивал шёпотом на своих твердецких, когда те сбивались с перекидки. Мшара больше никого не взяла. Разок она попробовала тележку с ядрами, присосала колесо по ступицу, но тележку отобрали.

На третий день лесные привели человека. Бортник забрёл за дикими пчёлами, худой мужичонка с кузовком, и теперь сидел связанный на щите, таращился на пушки, на войско посреди гиблой топи, и губы у него ходили ходуном. Его не обижали. Накормили копчёнкой, дали укрыться, но слова ему никто не сказал, и это молчание пугало мужичонку больше любого ножа. До срока отпускать его было нельзя, про то все понимали без объяснений.

А на четвёртый день, под вечер, передний лесной поднял слегу и не повёл ею вперёд, как водилось, а медленно опустил к земле. Колонна встала.

Гостомысл прошёл в голову, к Кормчему, и поглядел из-под руки. Впереди лежала последняя грива, долгая, разлапистая, вся в густом сосняке. А за ней, далеко, над зелёным краем мшары, поднимались в закатное небо тонкие дымы. Много дымов. Печи, кузни, коптильни. Там варили ужин, там перекликались петухи, там жил себе своей жизнью укреплённый город, и город этот знать не знал, что из топи на него смотрят под две сотни пар глаз.

— Пришли, — сказал Кормчий буднично. — Залегаем, воевода. Теперь наше дело лежать тихо.

Войско втянулось на гриву и растворилось в сосняке, как вода в песке. Пушки укрыли лапником. Гостомысл лёг на тёплую хвою, положил бороду на кулаки и смотрел на дальние дымы, пока не стемнело.

Четыре дня, думал он. Парень сказал в Хлынове, что проведёт войско через гиблую топь за четыре дня, с пушками, с припасом, не потеряв ни человека. Старик тогда смолчал, но про себя усмехнулся, потому что слыхал на своём веку много красивых слов перед походами. Вот тебе и усмехнулся. Топь позади, пушки под лапником, войско лежит в сосняке, живое всё до последней души, даже бортник целый. Первое обещание сбылось день в день.

Осталось второе. Гостомысл поглядел на гаснущие дымы Глотки и впервые подумал о нём без всякой усмешки.

Глава 10

Гонцов я отправил двоих. Сорока ещё в Хлынове дулся, что не его шлю, но тут без обид. Шли те, кто эти протоки ногами выходил. А двоих вместо одного я послал по простой причине. Одиночка в мшаре что покойник, который об этом пока не знает. Оступился, ушёл в окно, и некому выдернуть. Вдвоём же они шли связкой, след в след, один тонет, второй тащит. Подстрахуют друг друга.

Они ушли в серых сумерках, до света. Мшара приняла обоих и растворила две фигуры в своей пелене.

Войско лежало. Грива с рассвета стала просто лесом, вереск да сосны, и даже я, зная каждую лёжку, находил своих людей не вдруг. Пушки под лапником заросли так, что Сверчок свою едва отыскал. Говорили шёпотом, жевали лёжа. Тяжелее всех давалась тишина Шумиле. Твердецкий десятник был рождён греметь, у него даже шёпот выходил строевой, и на него шикала вся грива по очереди.

Беду принёс Кряж.

Он возник из вереска по своему обыкновению, весь и сразу, будто его здесь забыли с прошлого раза. Присел рядом, пожевал травинку.

— Худо, Кормчий.

— Говори.

— Мои у горба лежали. Так вот, покуда лежали, дозор мимо прошёл трижды.

Я прикинул и присвистнул про себя. Трижды за пол-утра это серьёзно. Значит, дозоры усилили.

— А прежде гораздо реже ходили, насколько я помню.

— Прежде дважды в день ходили. Лениво, по сухому краю, до старой ветлы да назад, — Кряж выплюнул травинку. — Теперь дальше ходят. К мшаре суются, Кормчий. Куда отродясь не совались.

Вот и ответ на вопрос. Линёва седмица вышла четыре дня тому. Гриня рыбаков не дождался, сложил у себя в голове два и два, и крепость перешла на осадное положение. Я этого ждал, на его месте я сделал бы то же самое. Только ждать беду и знать её в лицо это разные вещи. Теперь мне нужно знать про эти дозоры всё, чтобы ночью пройти к городу. Тропы, смены, промежутки, куда глядят. Добыть это знание предстояло за день, под глазами людей, которые ищут в мшаре именно нас.

— Пошли своих опять, — сказал я. — Пусть лягут ближе и смотрят до темноты.

— Ближе нельзя, — Кряж мотнул головой. — Край там голый, трава по колено. Серая свитка на зелёном лежит, глаз её сам найдёт. Моих взять трудно, а увидеть можно. Увидят одного, и всей затее конец.