Речной Князь 8 (СИ), стр. 16
— Поставь. Что выйдет?
Карасик подумал.
— Жарко будет. Рыба спечётся.
— Во. Горячий дым варит. Съел за два дня, а на третий она протухла. А нам надо, чтоб лежала месяц и не портилась. Для того дым должен дойти до рыбы остывшим, еле тёплым. Вот он по канаве десять шагов проползёт, об землю бока остудит и придёт к рыбе уже не поваром, а сторожем. Такой дым не варит, он наоборот хранит.
— Как рассол, только сухой, — сообразил Карасик.
— Голова. Берись за лопату.
И пошла работа. Канаву рыли пацаны, в очередь, с азартом, будто клад искали. Рыжий ворочал камни и выкладывал ими топку, камень к камню, без зазора. Бес рубил жерди на клеть. Гнус сперва всеми руководил, был отовсюду изгнан и осел на кровле канавы, укладывать дёрн, где руководить было не кем, кроме дёрна.
Клеть поставили срубцем, в рост, с жердями поперёк, чтоб вешать прутья с рыбой. Щели законопатили мхом. К полудню мелкий, самый нетерпеливый, был отряжен проверить тягу, сунулся к устью клети в самый пуск дыма и вылез оттуда копчёным. Пацаны валялись. Тяга была признана отменной.
— Теперь рыба, — сказал я. — Много рыбы. Айда на лов, всем миром.
Вот тут и пригодилось всё разом. Сеть взяли трофейную, Линёву, добрую. Мужики завели её с лодки, широкой дугой, облавливая заводь, а пацаны тянули береговое крыло, упираясь пятками в песок, с воплями, с перетягиванием, как на игрищах. Гнус распоряжался у самой мотни и был счастлив.
— Вот! — кричал он, принимая первых бьющихся лещей. — Вот это лов по-честному! Сетью! А то удочкой, удочкой… Разве ж удочкой на войско наловишь!
Удочки, впрочем, тоже работали. Я расставил охотников по берегу, туда, где стояла некрупная плотва, самая коптильная. Сёмка сидел на перевёрнутой колоде, с утра в своей дневной шине, и ловил сидя — ему теперь так было способней всего. Таскал он ровно, по-хозяйски, и возле колоды рос самый аккуратный куканчик на всём берегу.
К вечеру у мостков стояли три корзины с верхом. Дарья приняла улов, как воевода полон, обошла кругом, завернула рукава, и бабья артель села рядить и солить. Солили в рассоле, до ночи, как я расписал, а с рассвета рыбу вздели на ивовые прутья и понесли в клеть. Повисла она там рядами, брюшко к брюшку, серебряная, и мы запустили первый дым.
Топили ольхой, сырой понизу, сухой поверху. Из топки дым нырял в канаву, полз под дёрном свои десять шагов, и из клети выходил уже еле видный, ленивый, остывший. Сочился он сквозь верхние щели тонкими струйками, и клеть стояла в этих струйках, как изба в морозное утро.
— А чего он такой смирный? — разочаровался мелкий, ждавший, видно, второй дымовухи.
— А ему спешить некуда. Он теперь тут жить будет. День будет жить, два. Рыба его в себя вберёт помаленьку, вместе с духом, и станет такой, что ты за ней в очередь встанешь.
— Не встану.
— Поглядим.
Снимали первую пробу через день, под вечер. Я отворил клеть, и из неё дохнуло так, что вся очередь, выстроившаяся заранее, разом сглотнула слюну. Подлещики сошли с прутьев золотые, янтарные по краю, и на свет просвечивали насквозь, как церковная слюда.
— Первая рыбка — тем, кто строил, — объявил я. — Артель, подходи по старшинству.
По старшинству у них вышло по росту, снизу вверх, и мелкий ухитрился оказаться в очереди дважды. Пацаны брали рыбину в обе руки, нюхали, зажмурясь, и ели молча, с хвоста до головы. Стояла такая благоговейная тишина, какой не добивался от них даже Никодим на молитве.
— Ы, — сказал наконец Смоляк, и все закивали, потому что точнее было не сказать.
Гнус выпросил себе подлещика без очереди, как пострадавший от мыла, съел, посветлел лицом и тут же отозвал Карасика в сторонку. До меня долетало только «в Устье такое втридорога» да «десятину с дыма». Эти двое уже делили торговый дом, которого ещё не было.
Дарья пробовала последней, не спеша, с недоверием. Отщипнула, пожевала, подняла бровь. Отщипнула ещё.
— Ну, — сказала она. — Хитёр. Это ж теперь хоть на год вперёд запасай. И войску в дорогу, и городу на зиму. — Она поглядела на клеть, на канаву, на топку, прикидывая что-то своё, хозяйское. — Вторую такую ставь. Нет, третью!
— Вернусь — поставлю.
— Ловлю на слове. У меня нынче все на слове пойманы.
Солнце садилось за Прорву, вечер стоял тихий, сытый, пахнущий дымом и рыбой. Хлынов догуливал у коптильни, как у новой игрушки, и я уже прикидывал, кого завтра посадить следить за топкой.
И тут с кручи ударил высокий, мальчишеский крик, во всю глотку, — голос стражи, которая и в очереди за рыбой дозор не бросала.
— Лодьи-и-и! С верховий лодьи-и! Мно-ого!
Всё стихло. А потом весь берег, сколько его было, повалил на кручу.
Из-за дальнего мыса, от Прорвы, по вечерней золотой воде выходили мачты. Одна. Три. Пять. Семь. Передним шёл «Разящий», широкий, чёрный на закате, со своими щитами по бортам, и не узнать его было нельзя ни в каких сумерках.
Волк привёл войско.
Глава 8
Швартовались они уже в сумерках, и таких сумерек Хлынов не видел никогда.
Семь лодей подходили одна за другой, и каждой находилось место у наших мостков с трудом. «Разящий» встал первым, за ним «Навь», следом остальные трофейные лодьи, гружённые по самые борта. Вода у пристани сделалась тесной, как Дарьина кухня в обед.
Берег высыпал весь, до последнего человека. Пацаны висели на круче гроздьями, и даже стража забыла, что ей положено гулять степенно. Бурилом стоял впереди всех и молчал. Потом снял шапку, почесал затылок и надел обратно.
— Это чего ж, — сказал он наконец, — это все к нам?
— К нам, атаман.
— А жить они где?.. А это… — Он махнул рукой и пошёл распоряжаться, потому что вопросов было больше, чем слов.
С «Разящего» первым сошёл Волк. Спрыгнул, не дожидаясь сходней, прямо на мостки, и мы обнялись так, что у меня хрустнула спина.
— Живой, — он отодвинул меня, оглядел. — И даже не похудел. А Лыко плёл, вы тут болота жрёте.
— Болота мы не жрём. Мы по ним ходим.
— Вот про это ты мне всё расскажешь. — Волк оглянулся на лодьи. — Грамотку твою Лыко берёг пуще души. Вручал — рука дрожала. Я прочёл, два раза, и велел собираться в тот же день.
— Правильно. Сход там собирается уже? А то на совет-то мы не попадем. Видишь как оно случилось.
— А чего сход. — Волк ухмыльнулся своей волчьей ухмылкой. — Все, кто на сход собирался, — вон они. На лодьях. Отец сказал: чего языками молоть, когда можно поглядеть.
И отец его как раз сходил на мостки. Гостомысл ступал по сходням неспешно, по-хозяйски, как ступают люди, которым некуда торопиться последние лет тридцать. Седой, широкий в кости, с лицом, рубленным из того же дуба, что и сын, только дубу этому было вдвое больше лет. За ним спускалась его дружина, твердецкая, в полсотни голов. Вся бронная, молчаливая, и наши мостки скрипели под ней уважительно.
Бурилом вышел навстречу. Два вожака встали друг против друга, атаман ватаги и родовой воевода, и с полвздоха просто смотрели.
— Стало быть, ты и есть Бурилом, — сказал Гостомысл.
— Стало быть, я. А ты, стало быть, тот, чей сын у меня ходил и Кормчего гонял.
— Догонял, да не догнал. — Гостомысл усмехнулся в седые усы. — Ну, показывай своё разбойничье гнездо, атаман. Я, веришь, полжизни такие гнёзда жёг, а в гости — первый раз.
— Поживёшь с наше — ещё не то увидишь.
И пошли рядом, два мужчины, вполне довольные друг другом.
А на мостках уже кипела разгрузка. И вот тут Хлынов ошалел второй раз, глубже первого.
С лодей пошёл харч. Кули с зерном, кули с крупой, бочонки с салом, вязанки вяленого мяса, соль. Мешки плыли по цепочке рук нескончаемо, и гора на берегу росла на глазах.
— Это чего? — не выдержал Гнус.
— Это жратва, — удивился Волк. — Ты думал, я три с половиной сотни глоток приведу на твои хлеба? Я ж не Глеб, людей по чужим амбарам кормить. Своё везём. Братчина отсыпала, Судимир добавил, отец от себя. На месяц войску хватит, а там поглядим.
