Речной Князь 8 (СИ), стр. 13
— Вот так нога устроена. У курицы, у коня, у человека — одно и то же, разница в размере. Две кости. У каждой на конце головка, гладкая, как дверная ручка. Меж ними прокладка, хрящ, чтоб кость о кость не тёрлась. Спереди щиток плавает, чашечкой зовут. А сзади — вот. — Я поддел ножом белую жилу, натянул, и куриная лапка послушно согнулась. — Жилы. Тетивы наши. Они ногу сгибают, они же её и держат.
Дубина с Никодимом склонились над лапкой, как два ворона. Я потянул жилу ещё раз, лапка опять согнулась, и Дубина крякнул.
— Ишь ты. Верёвочная снасть. Как у журавля колодезного.
— Точно так. Теперь гляди живое. Сёмка, иди сюда, садись на верстак.
Сёмка взгромоздился, вытянул ногу, насколько она тянулась. Я положил пальцы ему под колено, на тугие тяжи.
— Кость у него срослась ровно, я щупал. А вот эти тетивы после перелома стянуло рубцом. Коротки стали. Нога как лук с перетянутой тетивой, её не разогнуть, пока тетиву не отпустишь. Резать нельзя. Ломать нельзя. А тянуть можно. Помалу, день за днём, как Квас сыромять тянет. Жила подаётся, рубец отпускает.
Никодим осторожно, двумя пальцами, тронул Сёмкино колено. Пощупал, прикрыл глаза, вспоминая.
— Видал я такое, — сказал он медленно. — В обители. Старец Феoфил кости правил, грыжи вправлял, тянул вывихнутых на лавке, через колоду. Только он по наитию тянул, с молитвой. А ты эдак раскладываешь, будто сам нутро человечье шил. — Он поднял на меня глаза. — Откуда ведаешь?
— Курей много ел.
Дубина заржал первым. Никодим покачал головой, но допытываться не стал, он давно уже понял про меня главное — спрашивать без толку, а польза есть.
— Теперь снасть, — сказал я Дубине. — Две их надо. Первая на ночь, чтобы тянуть помалу. Жёлоб под всю ногу. Под бедро опора, под пятку опора, а колено меж ними на весу. Сверху на колено кладём мешочек с песком. Песок и давит мягко всю ночь. Нам нужно, чтобы рывков не было.
— А песку сколько?
— В том и наука. Начнём с трёх горстей. Каждый день — горсть сверху. Горсть — мера малая, жила её стерпит и не заметит, а за месяц из горстей набежит четверть пуда.
— Хитро, — оценил Дубина. — По зёрнышку курочка… Ладно. А вторая снасть?
— Вторая на день. Две дощечки лёгкие, одна вдоль бедра, другая вдоль голени. У колена свяжи их кожаной петлёй, чтоб гнулись. А сзади, меж дощечек, рейку с отверстиями. Отверстия надо часто, через полпальца. И колышек. Нога чуть разогнулась — колышек дальше переставили. И так переставляем отверстие за отверстием.
Дубина взял уголёк и начал чертить прямо на верстаке, по-своему, с размерами. Чертил, шевелил губами, потом вдруг хмыкнул и поднял голову.
— Это ж ворота выходят. Только наоборот. Ворота распахнуть норовят, а мы их помалу притворяем. — Он постучал угольком по чертежу. — Сделаю. К завтрему обе сделаю, тут работы на полдня.
— Теперь порядок, и его слушай ты Сёмка и ты Никодим. Будешь парню помогать и учиться. Утром шина с колышком, ходить в ней. Вечером баня, грейте жилу, после бани разминка, Никодим покажу какая. На ночь лежак с песком. И правило одно, Сёмка, заруби его крепче всех. Ноет — терпи. Режет — снимай. Жила как Квасов ремень, помалу вытянется вдвое, а рванёшь — лопнет, и всё насмарку.
— Ноет — терпи, режет — снимай, — повторил Сёмка. По лицу было видно, что терпеть он собрался всё подряд.
— Доглядывать буду я, — Никодим положил ему руку на макушку. — Горсти считать, колышки переставлять, за правилом следить. Кормчий уйдёт, а мы с тобой останемся тянуть. Осилим, воин?
— Осилим.
— И вот ещё что, — сказал я. — Сёмка. Доставай дощечку. Это — пиши.
Сёмка поглядел на меня, не веря. Замес ему писать запретили, и запрет этот сидел в нём занозой.
— Пиши всё. Как нога устроена, как жилу тянут, сколько горстей, какие дырки. Про себя пиши, день за днём. Это будет первая лекарская страница в Книге Хлынова. Ты хромым сделался не один и не последний. Придёт после тебя другой, а в Книге уже лежит, что делать.
Сёмка засопел, склонился над дощечкой, и писало побежало. Начал он, я подглядел, со слов «нога нутром как лук».
Дубина к тому времени уже строгал первую дощечку для шины, не дожидаясь утра. Рейку с дырками он разметил на сорок дырок, с запасом.
— Сорок, — сосчитал Сёмка. — Это сколько ж дней…
— Это не дней. Это сколько рейки было, — честно сказал Дубина.
— К приходу войска не поспею, да? — с надеждой спросил Сёмка.
— Нет, — сказал я. Врать ему было нельзя, с него началось бы всё враньё. — И к выходу не поспеешь. К концу лета или к осени поглядим. Твоя война, Сёмка, длинная и скучная, по горсти в день. Зато её нельзя проиграть, если не бросишь.
Он кивнул и вернулся к дощечке. Дубина строгал вторую планку, Никодим читал через Сёмкино плечо и изредка поправлял буквы, и вечер в мастерской стоял тихий, рабочий, из тех вечеров, ради которых всё и затевалось.
Уходили мы уже по темноте. Сёмка прижимал дощечку к груди обеими руками, как пазуху с золотом, и молчал. Молчал он от самой мастерской, через весь спящий двор, мимо догорающих костров, у которых ещё вязали последние лапы. День на него свалился такой, какого у него не было за всю жизнь. Сапоги. Снасть. Первая лекарская страница. Я слышал, как он время от времени тихо, про себя, проверяет — не приснилось ли. Вздохнёт, пощупает дощечку и дальше ковыляет.
У поворота к домику, где поселили детишек, он вдруг встал.
Я обернулся. Сёмка стоял посреди тропы, смотрел на меня снизу, и губы у него кривились, как у человека, который приготовил длинную речь и потерял её всю до последнего слова.
А потом он просто шагнул и уткнулся мне в бок. Обхватил за пояс обеими руками, вместе с дощечкой, и замер. Худой он был — рёбра сквозь рубаху пересчитать.
Я положил руку ему на макушку. Стояли мы так посреди тропы, и торопиться было некуда.
Наконец, он засопел мне в рубаху, шмыгнул и отлепился. Глаза вытер быстро, по-воровски, одним движением.
— Я не плачу, — предупредил он.
— Я и не говорил.
— Это от дыма. С костров.
— Знамо дело, от дыма.
Он кивнул, поправил дощечку за пазухой и заковылял к двери. Я стоял и глядел ему вслед. У самой двери он обернулся, махнул мне рукой и нырнул внутрь, где пахло хлебом и Улита ворчала на кого-то.
Глава 7
День пятый начался со звона.
Пахом прикатил тачку с горшками и сдавал их чуть ли не поштучно. Брал очередной, щёлкал по боку ногтем, подносил к моему уху и ждал, пока я кивну. Горшок отзывался чисто, протяжно, будто малый колокол.
— Слыхал, как поёт? Один в один вся сотня. Хоть на гусли вешай.
— А дырявые послушай! — Онисим протолкался вперёд со второй тачкой. — Дырявому-то звенеть куда труднее. В нём дыр три десятка, а он звенит! Это тебе не кашу лепить!
— Звенит, потому что обжиг мой, — заметил Пахом.
— Солома зато наша! Семейная!
Ругаться всерьёз у них уже не осталось сил, всю ругань они выжгли вместе с горшками. Теперь деды хвалились, наперебой, одной работой на двоих, а Первуша стоял за их спинами и улыбался в кулак. Я принял всё до единого. Двести горшков, сто глухих да сто дырявых, и ни одной трещины на обе тачки.
Повезли их в лощину, за перешеек, где с утра шла зельевая работа. Рыжий сидел над глухими горшками и сыпал в каждый зелье зерном, под самое горло, потом добавлял поражающие элементы. Бес резал фитили по своей мерке, прикладывая дощечку, и сажал их в горловины на глину. Гнусу досталось заливать горловины воском, и он ворчал над каждой, что воск этот выпрошен у Дарьи ценой его, Гнусова, здоровья.
На десятом горшке он поднял голову.
— Слышь, Кормчий. А чего мы их не трамбуем? Верещалку вон пестом до камня бьём, аж руки отваливаются. А тут сыпем, как овёс коню.
— Потому что верещалке гореть, а этой рвать. Смотри сюда. — Я взял горсть зерна, пересыпал с ладони на ладонь. — Вольное зерно лежит с воздухом, меж зёрен щели. Поднеси огонь, и он по тем щелям враз пробежит всё нутро. Всё зелье вспыхнет одним вздохом, а деваться жару некуда, кругом глина. Вот её и рвёт. А в верещалке мы те щели пестом убили. Там огню бежать некуда, он грызёт сверху, слой за слоем, оттого и горит долго.
